В августе 1990 года ни с одной другой страной у Москвы не было столь интенсивных контактов по вопросам кувейтского кризиса, как с Соединенными Штатами. Однако они почти целиком велись на уровне дипломатических ведомств, и в американском Белом доме, видимо, почувствовали, что отсутствие живого обмена мнениями с президентом СССР – тем более на фоне активных разговоров Буша с основными лидерами Запада и арабского мира – требует скорейшего исправления. Позже Дж. Буш напишет: «Было много причин увидеться с Горбачевым. Прежде всего это усилило бы наш сигнал Саддаму, что Соединенные Штаты и Советский Союз стоят вместе как скала в оппозиции к вторжению. В этом плане уже встреча сама по себе являла бы крупный шаг вперед… Я также считал важным демонстративно признать, что у Советов есть свои серьезные интересы в Заливе. Они были очень чувствительны к вопросу о потенциальном использовании силы, что делало еще более настоятельным, чтобы разговор с Горбачевым состоялся раньше, а не позже. Меня беспокоило, что может произойти какой-нибудь инцидент, который напряжет наши отношения до того, как у меня будет возможность поговорить с Горбачевым лицом к лицу».1
В конце августа в одном из телефонных разговоров с Э.А. Шеварднадзе Бейкер пробросил идею проведения короткой советско-американской встречи на высшем уровне, которая преимущественно была бы посвящена ситуации в Персидском заливе, а 30 августа в советское посольство в Вашингтоне поступило письмо Джорджа Буша М.С. Горбачеву с предложением провести такую встречу в Хельсинки или Женеве.
Колебаний принимать или не принимать предложение у советской стороны не было, тем более что кувейтский кризис длился уже месяц, а никакой мирной развязки не просматривалось. О встрече, назначенной на 9 сентября в Хельсинки, было объявлено 2 сентября. Это сразу же стало сенсацией, хотя Буш на специально устроенной пресс-конференции постарался несколько охладить ожидания, указывая, что нынешняя позиция Багдада исключает возможность дипломатического прорыва к урегулированию конфликта. Показательно, что один из первых вопросов, заданных журналистами президенту, звучал так: «Г-н президент, мотивируется ли саммит озабоченностью тем, что Советы либо не понимают, либо не согласны с действиями США в зоне Залива, особенно с военным развертыванием, и выразили определенные сомнения?»2 Буш, естественно, не стал тогда в этом признаваться, а, напротив, отмечал широкую степень согласия между США и СССР, подчеркнув вместе с тем наличие ряда вопросов, по которым взаимные консультации были бы полезны.
Перед Москвой сразу же встал вопрос – с чем ехать, и в этой связи возникла потребность получить свежую и возможно более авторитетную информацию о намерениях Багдада. Состаявшаяся недавно поездка туда посла по особым поручениям М.Д. Сытенко в качестве советского спецпредставителя ничего фактически не дала. В Багдаде, где его принял Тарик Азиз, Сытенко выслушал пространную лекцию на тему «исторических прав» Ирака на Кувейт и многочисленные упреки по поводу позиции, которую СССР занял в вопросе об аннексии Кувейта. Ни малейших признаков сдвига Багдада в сторону реализма обнаружить не удалось. Напротив, если судить по нараставшей воинственной публичной риторике, там «закусили удила» и ни о каком добровольном выполнении требований Совета Безопасности не помышляли.
Но не была ли все-таки эта бравада напускной? В преддверии встречи в Хельсинки это было необходимо выяснить. Поэтому и возникла мысль предложить Саддаму Хусейну срочно направить для консультаций в Москву свое доверенное лицо. И такое предложение было направлено. Но еще до того, как наше посольство в Багдаде его передало, Багдад сам обратился с просьбой принять в Москве заместителя премьер-министра, министра иностранных дел Ирака Тарика Азиза. Это было сочтено за добрый знак. Согласие, разумеется, было немедленно дано. Таковы были наши мотивы. Со своей стороны американская пресса дружно расценила новость о визите Азиза в Москву как попытку вбить клин между СССР и США.
