За дневной труд едва можно заработать 40 копеек! Это ужасно! При такой дороговизне съестных припасов приходится выделять из этого и без того скудного заработка на уплату казённых податей, и только то, что останется, идёт на поддержание семейного существования. При сохранении такого положения дел работник уже не может удовлетворить даже самые необходимые потребности человека.
И все они умирают медленной голодной смертью, а мы пока, сжав кулаки и скрепя сердце, будем смотреть на это до тех пор, пока не освободим от проклятого ярма наши руки, для того чтобы помочь другим этими свободными руками. И всё это странно и непонятно, и как-то прискорбно сидеть на скамье подсудимых человеку, который с колыбели всю свою жизнь зарабатывает часто 17-часовым трудом на кусок хлеба…
Я думаю, каждому известно, что у нас в России рабочие всё ещё не избавлены от преследования за чтение книг; а в особенности если у него увидят книгу, в которой говорится о его положении — тогда уж держись! Ему для начала прямо скажут: “Ты что-то, братец, не похож на рабочего, ты книги читаешь! Пошто так-то?!” И что самое странное и мерзкое в этом, что в этих словах и иронии не заметно, а значит, что в России походить на рабочего — то же, что походить на животное.
Господи! Неужели кто полагает, что мы, работники, ко всему настолько глухи, слепы и немы, что не слышим, как нас ругают дураками, лентяями и пьяницами? Неужели мы не видим, как вокруг нас все богатеют и веселятся за нашей спиной? Неужели мы не можем сообразить и понять, почему это мы так дёшево ценимся и куда деваются результаты нашего труда?»
У Алексеева есть в речи нечто интересное, относящееся к нашей теме.
«Из всего сказанного мною видно, что русскому рабочему народу остаётся только надеяться самому на себя, и неоткуда и не от кого ждать помощи, кроме как от одной нашей интеллигентной молодёжи (усилено мною. —
Она одна не может холодно смотреть на этого изнурённого, стонущего под ярмом деспотизма угнетённого крестьянина и рабочего. Она одна, как добрый друг, братски протянула нам свою руку и от искреннего сердца желает вытащить нас из затягивающейся пучины безысходного горя на благоприятный для нас путь.
Она не опуская рук ведёт нас, раскрывая все отрасли понимания для выхода всех наших братьев из этой лукавой вековечной ловушки, и поведёт до тех пор, пока не сделает нас самостоятельными проводниками для народа, которые поведут его к общему благу. И она одна неразлучно пойдёт с нами до конца, до тех пор, пока не поднимется мускулистая рука миллионов рабочего люда. И ярмо деспотизма, ограждённое солдатскими штыками и жандармскими кандалами, разлетится в прах!..»
Это вам мнение народа о своей жизни в системе. И далее сам же АБ перечисляет именно безплодность любых, даже здравых начинаний, включая реформу Столыпина, результатом которой и стала крестьянская война, которую опять же Столыпин-вешатель утопил в крови, которой залили Россию карательные армейские подразделения, имевшие «право» вешать без каких-либо разбирательств русских православных (братьев во Христе) мужиков, женщин и детей. Что они и делали. Бушков на это реагирует так: «Террористов, без сомнения, следовало вешать (это, напомню, стр. 77, говорится именно о
Далее АБ подходит к главному. Общей системной позиции у него нет и не будет, но будет что-то по типу слов героя самой известной в России, жадной, неумной и хрипатой жидовской пьяни с гитарой: «Всё не так, ребята».
АБ: «Реформы Столыпина только подлили масла в огонь».
«Перейдём лучше к следующему этапу — к одному из самых живучих и стойких мифов, перекочевавших из царской России в Советский Союз, а после развала Союза до сих пор так и не сгинувшему. К мифу о высоком предназначении, высокой миссии и духовном превосходстве так называемой русской “интеллигенции”. О той страшной роли, которую эта разновидность фауны сыграла в трагедии России». Трагедия, говорю для тех, кто ещё не понял позиции Бушкова, — это
