Мифология советского космоса полностью

В постсоветской культуре – мешанине старых советских и новых капиталистических культурных коннотаций – космические мифы часто принимают форму того, что культуролог Наталья Иванова назвала «no(w)stalgia» («ностальящее»): не осуждение или идеализация прошлого, но его актуализация как набора привлекательных для сегодняшнего дня символов. Аудитория «ностальящего» – это «коллективный участник и коллективный интерпретатор, создатель мифа, часть мифа и разоблачитель мифа, сам – живое прошлое и одновременно суд над этим прошлым»743. Культурный антрополог Сергей Ушакин утверждал, что главная задача «постсоциалистической поэтики ностальгических клише» состоит в том, чтобы «произвести знакомый эффект узнавания, пробудить общие воспоминания, указать на общий словарь символических знаков» и, таким образом, преодолеть «своеобразный постсоветский стилистический кризис, особую невыразительность постсоциалистического дискурса»744.

В старые символы стали вкладывать совершенно иные смыслы. Когда президент Путин и космонавты хотели найти общий язык, обеим сторонам пришлось обратиться к ностальгическим образам прошлого вроде портретов Гагарина. Однако иконография Гагарина более не была привязана к тем конкретным идеологическим посланиям советского времени. Она стала общим набором символов, который мог выражать широкий спектр новых смыслов. В начале 1990-х космическая иконография вошла в молодежную культуру на популярных «Гагаринских вечеринках» – танцевальных рейвах, проходивших в павильоне «Космос» на ВДНХ в Москве. С потолка свисали гигантские макеты ракет и космических кораблей, огромный портрет Гагарина украшал танцпол, и на вечеринку были приглашены настоящие космонавты, чтобы общаться с участниками вечеринки. Помещение старых советских реликвий в контекст молодежных вечеринок произвело странный освобождающий эффект: космические символы более не воспринимались как идеологически нагруженные эмблемы советской пропаганды или перестроечного ревизионизма. «Наложение советской символики на атрибуты рейв-культуры, которое может показаться ироничным и даже абсурдным,– пишет культурный антрополог Алексей Юрчак,– на самом деле освободило связанные с Гагариным и космической программой символы от их советского пафоса, придало им новый облик и позволило включить их в производство новой культуры». Юрчак предложил метафору «сэмпла», чтобы описать (пере)использование советской символики в постсоветской культуре. «Подобно музыке хаус, которая создает бесконечное количество ремиксов, сэмплируется и используется в новых диджей-сетах, в данном случае бывшие официальные символы тоже микшируются (remixed) и встраиваются в новые контексты в свежем, нелинейном формате,– пишет он.– Таким образом, новые „символические сэмплы“ (symbolic samples), цитирующие старые и относительно недавние советские смыслы, помещаются в новый динамичный контекст»745.

В постсоветскую эпоху дискурсы прошлого и настоящего вступают в сложное взаимодействие. Как отмечает историк Мартин Коллинз, глобальная эпоха, в которую мы живем, изменила как культурное восприятие космических полетов, так и приоритеты космической эры. Метанарратив освоения космоса больше не доминирует в общественном представлении о космических полетах, и новые крупномасштабные космические проекты, как правило, связаны с глобальными системами спутниковой связи, а не с амбициозными планами пилотируемых полетов. Вместо того чтобы уводить человечество прочь с Земли в зачарованную неизвестность, космические проекты теперь соединяют разрозненные части нашей планеты, меняя сами понятия, в которых мы обсуждаем культуру в целом и в частности, культуру космической эры746.

Коллинз обращает наше внимание на семиотическую природу новых дискурсивных режимов: культурные символы не просто репрезентируют вещи, они действуют. Они создают среду «второй природы», в которой возникают новые идентичности, а новая форма власти – власть культуры – конкурирует со старыми политическими и институциональными структурами и перестраивает их. Таким образом, культуру нельзя рассматривать просто как раскрашенный фасад, за которым скрывается грубый механизм технологических инноваций, экономических стимулов и политических компромиссов. Культура сама по себе является действующей силой – инструментом инноваций, извлечения прибыли и борьбы за власть.

И капитализм, и коммунизм манипулировали символами: капитализм сделал семиотику неотъемлемой частью маркетинга, в то время как коммунизм включил ее в повседневную идеологическую пропаганду. Обе системы породили массовое производство и потребление символов; любая публичная репрезентация имела своей целью продать что-то, будь то товар или идеологическая догма. Деятели коммунистической пропаганды часто сталкивались с теми же задачами, что и менеджеры корпоративного маркетинга.