Сталин был взбешен этим выступлением Мартова и обвинил его в «грязной клевете». Мартову была вручена повестка прибыть в суд Московского Революционного трибунала. Мартов затребовал вызвать в качестве свидетеля известного грузинского социал-демократа Исидора Рамишвили, Ноя Жорданию и даже Шаумяна. Все дело было в том, что после разгона большевиками в январе 1918 года Учредительного собрания у меньшевиков родилась идея противопоставить большевистской «троице» — Ленин-Троцкий-Сталин меньшевистскую — Плеханов-Мартов-Церетели. При этом заметим, что в апреле 1918 года в составе Московского Совета года меньшевики имели солидную фракцию — 42 мандата. Поэтому действия Юлия Мартова напоминали сложную многоходовую политическую комбинацию, в которой Грузии отводилась роль «демократического плацдарма», с которого можно было повести наступление на Москву. Ему удалось переправить в Тифлис запросы своим «грузинским товарищам по партии» о подготовке «письменных свидетельских показаний» и относительно революционного прошлого Сталина. Однако Чхеидзе, Гегечкори и Жордания не ответили Мартову. В 20-х числах апреля 1918 года заседания трибунала по делу Мартова были все же прекращены «по причине его неподсудности». Это вызвало резкие возражения со стороны некоторых членов Центрального Исполнительного Комитета. Вечером 23 апреля, в бывшей гостинице «Метрополь» на заседании ЦИК нарком юстиции Петр Стучка потребовал пересмотра дела. Судя по всему, проблема заключалась в том, что обвинения, высказанные Мартовым в адрес Сталина, были не только публично озвучены, но и растиражированы в многочисленных газетах того времени. Переубедить судей трибунала Сталину не удалось. Но Мартову удалось сорвать готовившийся переворот в Тифлисе. 14 июня 1918 года его исключили из состава ВЦИК вместе с рядом других меньшевиков по обвинению «в содействии контрреволюции, в поддержке белочехов, участии в антисоветских правительствах, образовавшихся на востоке страны, в организации восстаний против Советской власти».
Теперь о втором тезисе профессора Эльдара Исмаилова: «Тарасов выдвигает новый довод и пишет: «Гянджинские турки», как выяснилось позже», ориентировались не на официальный Стамбул, а на Мустафу Кемаля. Неужели в 1918 году кто-то из политиков ориентировался на Мустафу Кемаля? Станислав, одумайтесь! Речь ведь идет не о 1920 годе».
Мы одумались, уважаемый профессор, и приводим документ, выявленный нами в историческом архиве Северной Осетии (Архив СОНИИ, ф. з-35, оп. 1, ед. хр.8, стр.1–6). Это отчет Осетинского Народного Совета о работе Константинопольской конференции, подготовленный Бамматовым и Халиловым. Дата 1 ноября 1918 года. Цитируем: «Конференция созвана по предложению Турции. Приглашение получили все образовавшиеся на Кавказе новые государства: Азербайджан, Армения, Грузия и Северного Кавказа (так в документе — С. Т.) Делегации названных республик с 20 июня сидят в Стамбуле в ожидании конференции, которая однако до сих пор не приступила к занятиям. Неизвестно, когда состоится эта конференция. Вопрос о Кавказе вообще не был решен между Турцией и Германией. Мусульмане Кавказа, особенно Азербайджан, не скрывают своих чувств и с самого начала открыто заявили туркам о своем желании воссоединиться с Турцией. Но председатель делегации Азербайджанского правительства Мамед-Эмин Расул-заде, лидер партии «Мусават», заявил, что является ревностным сторонником не Халифата, а тюрской национальной идеи. Он федералист в широких рамках тюркизма, мыслит не одно централизованное государство, а несколько независимых государств, заявляет, что вскоре во Внутренней Анатолии появится лидер Кемаль, Он, по мнению Мамед-Эмина, стремится к объединению народов только на принципах национализма. Религии должно быть отведено подобающее ей место и только на ней нельзя больше строить государство. Мысли Мамед-Эмина находят отклик в некоторой части турецкого общественного мнения. Но в Османской империи в оппозиции этому остается лишь Энвер-паша, который является сторонником другого взгляда, именно исламизма».
