Но дело не в этом, а в том, что, внимательно следя за деятельностью Троцкого, «интеллектуальная элита и мировые банкиры» не могли не знать об этой стороне его взглядов и именно поэтому на него и ставили.
Поражение, которое Троцкий потерпел в описанной нами дореволюционной внутрипартийной борьбе от Ленина, побудило его западных хозяев поменять ставки в России, выдвинув в центр своих планов Керенского, который весной 1917 года был срочно внедрен в Партию социалистов-революционеров (эсеров) и возглавил третий и четвертый состав Временного правительства (июль — октябрь 1917 года). Когда же, после «корниловского мятежа», Западу стало понятно, что Керенский в российской политике «не жилец» и переход власти к большевикам — дело ближайших месяцев, а то и недель, из виртуального англосаксонского «рукава» вновь был извлечен «джокер» Троцкого, представший на этот раз уже в большевистском обличье.
Итак, Ленину и Сталину ничто не помешало подчеркивать сугубо заграничный характер троцкизма, его оторванность от реальности русской политической жизни. Следующему же за ними советскому партийно-государственному руководству это оказалось не под силу. Что получилось из его стремления не подвергать обсуждению связи Троцкого с Западом и не давать им исторически выверенной и политически четкой оценки и к каким последствиям это привело и для партии, и для страны, хорошо известно.
Замалчивание исторической правды, заключавшейся в использовании Лондоном и Вашингтоном Троцкого в качестве внутрипартийной агентуры своего влияния, не только нанесло серьезный ущерб национальным интересам Советской России и СССР, но и лишило нас идеологических козырей, открыв дорогу информационно-психологическим атакам и диверсиям. Начиная с 1950-х годов они, как представляется, осуществлялись по трем основным направлениям.
Во-первых, зарубежные «голоса» начали изобличать в зависимости от Запада, но теперь уже не от Великобритании, США или Франции, а от Германии, других большевистских лидеров, прежде всего В. И. Ленина. Англосаксонские державы тем самым освобождали себя от ответственности за финансирование русской революции.
Во-вторых, снятие этого вопроса, завуалировавшее несовместимость ленинской и, тем более, сталинской генеральной линии с позицией и интересами Троцкого, которую стали всячески прикрывать и затушевывать, позволило развернуть массированную кампанию по дискредитации И. В. Сталина, подготовленную хрущевским докладом XX съезду КПСС и во многом решившую исход «перестройки».
В-третьих — и это главное: Западу удалось использовать внутрипартийную борьбу с наследием Сталина для успешного внедрения в общественное сознание беспрецедентно лживой и циничной концепции так называемого «тоталитаризма», в рамках которой Советский Союз, спасший мир от нацистского «конца истории», был фактически уравнен в ответственности за развязывание Второй мировой войны с гитлеровской Германией. По сути, на нашу страну свалили вину «интеллектуальной элиты и мировых банкиров» США и Великобритании с вскормившим Гитлера Йельским орденом «Череп и кости». Соответствующая идеологическая кампания, достигшая пика в период все той же «перестройки», увенчалась успехом, повлияв на умонастроения советских граждан в том числе и потому, что обществу не были своевременно продемонстрированы документальные доказательства сговора Троцкого и его сторонников как с англосаксонским Западом, так, как увидим, и с нацизмом.
Несмотря на частичный пересмотр антисталинских установок XX съезда в период правления Л. И. Брежнева, решительного разрыва с ними не произошло. Нарушенной вследствие этого оказалась связь исторических времен, чем не замедлила воспользоваться агентура западного влияния в советских верхах, сосредоточившая огромные усилия на пропаганде якобы демократического, позитивного характера троцкистского наследия и противопоставившая его якобы тоталитарному сталинизму.
Для разоблачения мифа о сталинском и, шире, советском тоталитаризме, необходимо вернуться к основным вехам политической биографии Троцкого, восполнив отмеченный нами исторический пробел.
