— Обожди, Антон, — поморщился Николай Васильевич. — Не в них тут дело… На какую температуру рассчитана камера?
— Пятьсот, — ответил Шергов, — да, кажется, пятьсот градусов.
Он взглянул на круглый термометр, стрелка перевалила за красную черту. Шестьсот градусов. Так вот в чем дело: детали входили в камеру раскаленными и поднимали в ней температуру до шестисот, вот почему начало вырывать болты крепления и сжимать местами обшивку — металл от перегрева расширялся; конечно же это ошибка проектировщиков. Пришлось объяснить Шергову.
— Ясно, — нахмурился он. — Что же теперь?
Николай Васильевич оглядел всех, кто стоял у камеры, и спросил:
— Предложения, инженеры?
— Есть, — сказал Павел и, вынув блокнот, стал набрасывать чертежик на бумаге и пояснять: — Вот тут по верху короба, где пластины, вырубить температурные швы. В фундаменте сделаем у крепления прорези, будут свободно ходить…
«Этому парню в КБ, зачем ему цех? В конструктора, только в конструктора… Впрочем, пооботрется в цехе».
— Сколько времени нужно?
— Часа четыре.
— Три! — вдруг азартно выкрикнул Шергов. — Вот увидишь, за три сделаем!
Он стоял, сжав кулаки, волосы его были всклокочены, таким его видел Николай Васильевич во время аварии в третьем цехе, он и стоял сейчас так же, как и тогда: словно готовый к прыжку, и ноги его, казалось, вдавились в пол…
— Я сам за бригадира, — горячо проговорил он.
Отказывать ему было нельзя, Николай Васильевич это понял и сказал:
— Хорошо. Только Андрея Ризодеева возьмешь в помощники. У остальных — перерыв.
Николай Васильевич взглянул на часы и удивился — было начало десятого, четыре часа работы пролетели, как единый вздох; хотелось есть, и он сказал об этом Наташе, когда они вошли в кабинет начальника цеха.
— Столовая закрыта, — объяснила она. — Но ведь у нас два с половиной часа, а до нашей «Гайки» — десять минут езды. Поехали, накормлю и вас и Пашу…
Свет в окнах «Гайки» не горел.
— Она спит, — прошептала Наташа. — Мы тихонько на кухне…
Соблюдая осторожность, чтобы не разбудить Софью Анатольевну, они прокрались темным коридором; Наташа быстро накрыла на стол, и они дружно навалились на еду.
— Вот уж давно с таким аппетитом не ел, — улыбнулся Николай Васильевич.
— Еще бы хоть полчаса поспать, и был бы полный порядок, — проговорил Павел. — Всего каких-нибудь полчаса.
Он устал, и сейчас, после еды, это было особенно заметно, да на него и легла немалая нагрузка.
— Если сумеешь пробраться в комнату, — сказала Наташа.
— Сумею, — обрадованно прошептал Павел.
— Тогда пробуй…
Павел разулся, виновато улыбнулся, пожал плечами и, крадучись на цыпочках, двинулся из кухни, держа ботинки в руке.
— А мы покурим, — предложила Наташа.
— Я бы с удовольствием хлебнул свежего воздуха.
— Ага… Тогда за мной.
Они вышли из дому, обогнули его, и перед ними открылось пространство пруда. Как и в первый раз, когда Николай Васильевич был здесь, в небе висела белая луна; возле пруда почему-то было теплее, чем возле цеха, а может быть, ему так показалось, он заметил старую скамейку подле дерева и прошел к ней, под ногами мягко шуршали палые листья.
Они сидели рядом, он чувствовал ее плечо, когда она поднимала руку с сигаретой; было хорошо, не хотелось ни о чем думать — так, наверное, можно сидеть бесконечно, наблюдая едва подвижное свечение луны, недаром же говорят: вода и огонь завораживают, и нет ничего покойнее, чем бездумное созерцание их.
— А вы не забыли про Софью Анатольевну? — тихо произнесла Наташа. — Вы тогда мне не ответили. Я думала, вы все знаете. Придется рассказывать…
Николаю Васильевичу не хотелось сейчас слушать, после нервного напряжения в цехе хорошо было просто сидеть в тишине, наслаждаясь вечерним покоем, — ведь скоро опять начинать сначала; но что он мог поделать, коль уж Наташа так решила. Сказать: не надо, не рассказывайте — обидеть ее, и все же он попытался, правда робко, воспротивиться:
— А нам хватит времени?
