Тут же с командного пункта все сорвались и побежали, они бежали через весь цех по длинному, длинному пролету к концу линии, и, пока они бежали, на стеллаж набросало с десяток колес. Одно из них, видимо то, что первым сошло с транспортера, подцепили на крюк подъемным краном, оно висело чуть вращаясь, на него направили луч прожектора, и колесо засверкало отполированной поверхностью, сразу показалось легким, будто было из дутого стекла, и захотелось подбежать к нему, подкинуть на руках. «Еще одно рождение колеса», — подумал Николай Васильевич и рассмеялся, и ему сделалось так хорошо, как бывало лишь в детстве, когда начинался солнечный, обещающий сплошные удачи день…
Цех работал. Цех пошел. Шергов, чуть ли не носом тычась в колеса, осматривал, ощупывал их, постукивал по граням ладошкой, пытаясь проверить на прочность. За огромными окнами цеха синели предрассветные сумерки.
Машина уже тронулась, когда впереди на дороге возник Андрей Ризодеев, быстро замахал руками и закричал:
— Подвезите меня, Николай Васильевич! По пути… А то мой автобус еще не ходит.
Над крышами домов вставало солнце, и сильные лучи его били прямо в ветровое стекло, шофер опустил защитные козырьки, но лучи все равно обходили преграды, врывались в «Волгу», мгновенно ослепляя.
— Ко сну клонит? — сочувственно спросил Андрей. — Вымотались, а, Николай Васильевич?
Нет, спать он не хотел, да и усталости не чувствовал, еще не улеглось в нем возбуждение работы, и мысль была ясна; так всегда бывает, когда дело заканчивается успехом; кажется, будто сохраняется такой запас энергии, что ее хватит на повторение сделанного, — конечно, это только кажется, недаром же существует определение: «успех окрыляет», и словечко-то такое, будто тебя должно подбросить ввысь, а на самом-то деле это всего лишь инерция нервного возбуждения… А все-таки хорошо, когда дело удалось! Чертовски приятно ощущать, как ломит все тело, как гудит спина; да, если честно признаться, то не так уж часто работа приносит уверенность, что она так же необходима другим, как и тебе… Как бы хорошо было сейчас об этом кому-нибудь рассказать, конечно лучше бы всего — женщине… Когда-то Маша умела слушать, в годы их молодости; если ему что-то удавалось на работе, он прибегал к ней возбужденный, и они обязательно устраивали по этому поводу праздник. Да, человек должен выплескивать свою радость, а если хранить ее в себе, она может обернуться тоской, какую приносит всякая неудовлетворенность. Ну ничего, он приедет к себе, примет душ, отдохнет. Машина сделала крутой поворот, теперь солнце оказалось справа, а по левой стороне улицы потянулись ряды бревенчатых домов, у которых горели стекла окон, отражая лучи восхода; мелькнул дом Шергова, Николай Васильевич узнал его по белым кружевным наличникам.
— Вот здесь, пожалуйста, — попросил Андрей. — Спасибо!
Он вышел из машины, но дверцу не закрыл, сказал весело:
— А что, Николай Васильевич, может, заскочите чайку выпить? С медом! У нас такой мед, батя специалист, на весь Высоцк славен. Вон хоть у Петушка спросите, — кивнул он на шофера.
Уж очень это увлеченно проговорил Андрей, будто и не в дом приглашал ранним утром, а на пир заманивал, да еще шофер, солидно кашлянув в кулак, проговорил:
— Известно. Ризодеевский мед.
— Если недолго, — согласился Николай Васильевич, — а то ведь и поспать надо.
— Вот чайку выпьете и поедете.
Николай Васильевич прошел вслед за Андреем по асфальтовой дорожке к дому, очень он был похож на шерговский, впрочем, как и все остальные на этой улице, только наличников не было у окон да ворота крытого двора не крашены. Андрей отворил своим ключом двери, заворчала собака, он прикрикнул на нее, пропустил вперед Николая Васильевича.
— Бати дома нет, на смене уж… Мы вдвоем с вами похозяйничаем. Мать у нас в отъезде. Вот сюда, пожалуйста…
Что сразу бросилось в глаза Николаю Васильевичу — это пушка, старинная небольшая пушчонка, из каких палили ядрами, она стояла на деревянном лафете, и на нее были брошены старые джинсы; в доме и вправду пахло медом и воском, на полу постелены самотканые половики, и стол посреди комнаты крепкий, самодельный.
— У меня самовар, — сказал Андрей. — Но я его приспособил к электрическому нагреву. Да вы садитесь, Николай Васильевич. Мне нужно всего три минуты… Жаль, пасеку отцовскую не увидите, — кивнул он за окно. — Ульи уж все в омшанике. Спят пчелы…
— А для чего у вас это орудие? — усмехнулся Николай Васильевич. — Имение охранять?
