Джуманияз хотел, пытался забыть Аннагуль — не мог, не выходило. Такой у него был характер — любил все преувеличивать, и если она так светло улыбается, представлялось ему, то ведь что-то же это да значит!
Однако сколько он ни старался — не способен был найти дорожку к ее сердцу. А ведь посмотреть — так он и лучшие корма давал Кемалу-чабану, что получали с Лебаба, и премии ему же первому выписывал, а Аннагуль была всей той же недосягаемой Аннагуль, хотя — вот она, тут, рядом, под рукой, можно сказать.
Но сегодня, сегодня! Где! И с кем! Ну, погоди, погоди ты у меня, женщина!
Разгоряченный своими мыслями чуть не до бешенства, Джуманияз сначала хотел было повести машину прямо на шалаш, ударить, смять, уничтожить… Не включая фар, двинулся к бархану — и тут его осенило: "Ведь это прекрасно, это моя удача!" — и он уже мог рассуждать спокойнее. Сейчас он думал так: если Аннагуль сблизится с Баяджаном — забудется история с Юсупом. А чем быстрее отдалится Байджан в своем сознании от того дня, когда погиб Юсуп, тем спокойнее будет жить ему, Джуманиязу. И это — находка, божий дар! Раньше надо было сообразить, самому надо было найти ему такую женщину! Да, так вот оно и бывает в жизни: принесет ветер черную тучу, взметнет песок — дышать трудно, трудно открыть глаза. А потом начнется ливень — легкие очищаются и душе становится легко. И это событие — словно благодатный ливень для Джуманияза! Да, умный человек всегда может обратить черное в белое, потерю в прибыль, неудачу в удачу!
Так и получилось, что хорошее, доброе, сделанное Аннагуль для Байджана, Джуманияз превратил в черное, грязное, превратил в стыдное — как его мысли, как его душа.
Вскоре Байджан, ослабевший и уставший, приехал домой, в аул. По старой привычке заглянул к родственникам, к соседям — порасспросить о житье-бытье, побывал на поминках; как обычно, его встречали улыбками, однако посидев и поговорив в одном доме, в другом, третьем, он увидел, что теперь улыбки хозяев не очень-то искренние. Это еще больше обеспокоило, стеснило душу. Да, теперь тропинки от его дома к соседям и родственникам зарастут травой, понял он. И решил до отъезда в пески совсем не выходить из дома, отдыхать среди семьи — с женой и ребятишками.
Так появилась стена между Байджаном и прежде близкими ему людьми, и стена эта с каждым днем становилась крепче и выше.
Раньше, стоило только Байджану вернуться из песков, в дом к нему сходились соседи и родственники. Говорили ему: "Ну, Байджан, давай рассказывай, что там нового в песках? Да не заставляй тянуть себя за язык, не молчи!" Их все интересовало — и вода, и корма, и качество каракуля… И ему, пастуху, достаточно было сказать несколько слов, только начать, а там уж беседа катилась сама собой, никто не теребил молчаливого Байджана, все вспоминали о наболевших делах, о том, что беспокоило и что предстояло решать.
Так было раньше. А теперь…
Никто ведь не знал, что Байджан не виновен в смерти младшего брата, что взял на себя вину другого — хотел, чтобы меньше было на свете сирот. И все в ауле смотрели на него, как на виноватого — пусть нечаянного, но убийцу Юсупа, и ждали от него поведения именно виноватого человека. Это Байджан остро чувствовал, и в нем действительно рождалось ощущение собственной вины, а значит, отсутствие необходимого человеку достоинства, ущемленности и второсортности.
Какое это, оказывается, счастье — жить, не зная за собой греха, жить с чистой совестью, когда самая тяжелая ноша на плечах — своя же одежда! А попробуй сбросить груз вины! Куда ни пойдешь, она с тобой, превращается в твою тень, отбирает твою силу, веру в себя, твою сущность — вроде ты и прежний ходишь по земле, ан нет — не ты, только видимость.
Трудно жить виноватому на свете. Вина закрывает все пути, дом твой осыпает камнями. Хорошо еще — есть такая штука, как телевизор, целыми днями можешь сидеть да смотреть — и не замечаешь, как пролетают твои дни. Но и это надоедает. Тогда Байджан просто ложился на кровать и молчал — ни идти ему никуда не надо было, ни разговаривать с кем-то.
Сегодня Байджан перекинул через плечо приготовленный с вечера хурджун и направился к остановке автобуса. Интересное дело: вроде отдыхал несколько дней, не уставший он, но раз устала душа — и тело плохо слушается, шел, еле волоча ноги.
Автобус мчался по гладкому чистому асфальту, блестевшему после недавнего дождя, словно только что вымытое зеркало. Вдоль дороги тянулись мокрые поля.
Пока не начался сезон окота, решил Байджан, надо ему и за хозяйством своим присмотреть, и нужные детям обновы приобрести. С этой мыслью он отправился в Керки, в педучилище, где жил сейчас в интернате старший сын погибшего Юсупа Куванч.
