Над детьми брата, над сиротами, чтобы не чувствовали они себя обездоленными судьбой, он, Байджан, как бабочка порхал. Только дети-то Юсупа заботы Байджана принимали холодно. Старшие вообще старались не встречаться с ним взглядами, младшие, едва глянув, отводили глаза. Грустно смотрели — а ведь в глазах их должны были озорство и задор сверкать, готовность к шалостям… Угнетало все это Байджана, но как быть, что делать — он не знал.
За окном автобуса дети пасли баранов, сами грелись на проглянувшем солнышке. Где-то на поле жгли прошлогоднюю траву, черный дым змеей тянулся в небо.
Дым… В тот день, ближе к вечеру, к нему на стойбище приехал Юсуп. И точно также поднялась вдалеке к небу струйка черного дыма. Байджан сказал тогда настороженно:
— Кажется, наши зеленые пастбища горят.
Юсуп, всегда уравновешенный, и на этот раз успокоил его:
— Нет, это курек, сухие стебли хлопчатника жгут. — Оглянулся. — Удивительно, до чего у тебя здесь тихо!
Жаль, не захватил свой дутар!
— Вах, я то же подумал. Ну, ничего, садись вод там — хоть и без дутара, напой мне.
Но Юсуп тогда заговорил о другом:
— Помнишь, мы маленькими на этих барханах играли в ханов? Вот были золотые дни!
— Да, да, — подхватил Байджан. — Сначала ханом был Джуманияз, и мы его стащили с трона — ты за ногу тянул, а я толкал в грудь. Так заигрались в тот день, даже саксаула мало собрали, помнишь? — Братья дружно улыбнулись детским воспоминаниям. — Джуманияз тогда еще ворчал, мол, нас двое на одного, а мы отвечали, что как раз вдвоем и надо стаскивать с трона, а он пусть со своим братом вместе обороняются — только они никак не могли поладить между собой, место хана поделить… А перед ханом полагалось ставить чай, наливать ему в пиалу, помнишь? И у всех остальных надо было собирать по кусочку сахара и отдавать ему…
Юсуп радовался, слушая, глаза его блестели озорством:
— Сейчас мы только вдвоем, соперников нет, ну, кто из нас будет ханом?
— Да вроде как-то неловко теперь в детские игры играть… — сказал Байджан, но, по правде, и сам был раззадорен уже. — Ладно, давай посмотрим!
Хохоча от радости, они схватились — боролись, тянули друг друга за одежду, не допуская один другого к вершине песчаного холма. Привычный к барханам Байджан, косо-косо шагая, легко вытаскивал ногу в чарыке из песка, согнувшись, охая от натуги, рвался вперед. Вырвался, но подол его рубахи оказался зажат в руке Юсупа. Он потянул брата за рубаху вниз, весело крича:
— Хе-е-е, хочешь стать ханом — не получится!
Их радостные возгласы неслись над осенней грустной пустыней, возвращали ей молодость. И пес, стороживший стадо, и овцы, забывшие щипать сухую траву, удивленно смотрели на двух взрослых мужчин, которые играли и боролись, словно маленькие дети.
И снова Байджан и Юсуп, смеясь, рвались к заветной вершине, обгоняя друг друга. А оттуда, сверху, махало рукой, звало их прекрасное, ушедшее детство. Белый песок плыл под ногами, ручьями стекал вниз. И вот, уже у самой вершины бархана, следы их ног соединились. Первым, задыхаясь, опустился на песок Байджан, с ним разом упал ничком, обнял вершину бархана Юсуп, пропуская чистый белый песок сквозь пальцы.
— Надо же… совсем как дети, — говорил он. — Когда были маленькими, пели песню "Ты пустыня", а настоящего смысла не понимали. А вот сейчас, когда смотрю на нее, и солнце закатывается, и ты рядом, я понимаю. Мне хочется еще раз спеть ту нашу песню, помнишь?
— Спой, пожалуйста!
Отдышавшись, Юсуп вытащил из песка корень акации, изобразил с его помощью дутар и начал петь:
Высокий голос Юсупа летел от бархана к бархану и пропадал вдали. Байджан лежал на мягком песке, как на подушке, смежил ресницы, видно было, что опьянен песней о близком и родном ему. Юсуп пел о песках, о барханах, которые передвигаются, словно огромные стада, о красоте пустыни… Да, для свободного, для сильного человека — в любое время года, в любой час дня она полна поэзии и красоты. Но для слабого она страшна, слабого она не терпит…
Юсуп кончил петь и, сам погруженный в музыку, не сразу заговорил, молчал, закрыв глаза. Потом улыбнулся:
— Что за спокойный ты человек, хотя бы спросил, зачем я приехал!
— Приехал — и хорошо. Зачем — сам скажешь.
— Если б я мог быть спокойным, как ты!
— Сказано: "Кто упадет в соль, сам станет солью". Работал бы ты в пустыне, сделался бы спокойным. Давай возьмем отару на двоих, хочешь?
— Такие слова приятно слышать ушам. Но сейчас в ауле много работы, солончаковые земли разравниваем. Чтобы подать на новые поля воду, нужно провести арыки.
— Кого-нибудь другого сделают мирабом.
— Овец тоже не всякий способен хорошо пасти, Байджан, сам знаешь. То же и с мирабами — не каждому можно доверить воду. Позже как-нибудь, думаю, и походим вместе за отарой. А сейчас возьми коня, езжай в аул, переночуй дома. Ты скучаешь без детей, и они скучают без тебя.
