На городском кладбище — она видела — могилы украшали цветами, но на ходжаябском кладбище это было почему-то не принято. Акгыз нарушила установившийся обычай, теперь холмик Гараоглана был усыпан яркими полевыми цветами. Ничего плохого в этом Акгыз не усматривала и на вздорные языки не обращала внимания. Впрочем, приверженцы старых обычаев на этот раз особенно не злословили: что, в самом деле, плохого в цветах.
Акгыз собирала цветы в поле, покупала в районе, а затем, перекопав в своем меллеке часть клевера, посадила на его месте кусты многолетних роз. Хорошо удобренные, обильно поливаемые кусты очень скоро стали цвести. Первый же букет роз Акгыз отнесла на кладбище, поставила в кувшин с водой у изголовья любимого мужа и растроганным хриплым голосом сказала:
— С твоего собственного меллека, Гараоглан!
Затем она посадила у изголовья и в ногах Гараоглана две чинары. Пусть они покроют его своей листвою, пусть оберегут от холода и жары. Пусть и люди, приходящие на кладбище, найдут приют и отдых под их густыми кронами. И пусть зовет их народ чинарами Гараоглана. Так хотела Акгыз, но несмотря на то, что она каждую неделю привозила на машине фляги с водой, чинары не прижились на суглинистой почве, зачахли. Тогда Акгыз выкопала со своего меллека молодой тутовник и посадила его вместо чинар. Неприхотливый тутовник сразу же пошел в рост. С каждым днем все выше и гуще становились его ветви, и Акгыз любила слушать, как шелестит на ветру его неумолчная листва.
Время залечивает раны, приглушает любую боль. Акгыз постепенно привыкла к своей непоправимой беде, смирилась с ней, сжилась.
Нурана окончила среднюю школу, получила аттесстат зрелости, и Акгыз поздравила ее от себя и от Гараоглана. "Был бы он жив, — подумала она, — он бы больше меня порадовался этому событию". Она на каждом шагу вспоминала Гараоглана, всегда он был с ней: и дома, и на работе, ни на миг она не разлучалась с ним. Но кто бы знал, как его недоставало!
Нурана не думала об отъезде в далекие края, а сдала свои документы в районное медицинское училище. Не пожелала оставить мать одну. Близкой родни у них не было. Родители Гараоглана и Акгыз давно умерли, и в просторном доме мать и дочь размещались вдвоем. Каково пришлось бы матери, если бы Нурана уехала?
Что и говорить, Акгыз несказанно обрадовалась решению дочери, хотя и опечалилась немного, ибо при жизни Гараоглана мечтали они обучить Нурану тому, чему еще никто в ауле обучен не был. Хотели, чтобы их дочь стала тем специалистом, нужда в котором была в Ходжаябе острой.
Многих специалистов покуда не хватало в Ходжаябе. Гараоглан однажды даже подсчитал сколько и кого не мешало бы иметь. Вот, например, нет у них ихтиолога, чтобы разводить прудовых рыб, нет с высшим образованием лесника, нет юриста, да мало ли еще кого у них нет, а ведь нужно. Стало быть, необходимо растить свои кадры, а из кого же их растить, как не из молодежи. Ведь авторитет и славу Ходжаяба укреплять им, молодым, вот и хотелось, чтоб и Нурана тоже получила нужную специальность, но… ничего не поделаешь, судьба распорядилась иначе, а впрочем, ничего плохого в том, что в Ходжаябе в скором времени появится еще одна медицинская сестра, тоже не было — аул растет, работа найдется. Только вот милиционера теперь в ауле нет. Кто сможет заменить Гараоглана? Всех он знал, всех видел, каждого готов был понять, каждому готов был помочь.
Не его вина в том, что некоторые трепетали от одного его имени. Истинно добрый человек внушает уважение добрым людям и заставляет бледнеть и меркнуть злых. За годы его деятельности не одни длинные руки были укорочены, не одни горячие головы остужены, не один гуляка приведен в трезвое состояние. Найдутся, конечно, и такие, что упрекнут его, но несопоставимо больше будет тех, кто помянет его добрым словом. Нет, думала Акгыз, некому заменить его.
Размышляя, она достала из шифоньера милицейский плащ Гараоглана, шапку и стала их чистить. В общем-то нужды в чистке особой не было, и она вскоре повесила вещи обратно. Руки сами собой потянулись к чемодану, лежащему в шкафу, открыли крышку, погладили выстиранную, отутюженную летнюю форму. Почудилось: вот сейчас войдет побритый Гараоглан, сядет завтракать, потом оденет форму и отправится на службу. Чаще всего он ходил в форме, и лишь во время отпуска одевал штатское, повязывал галстук… вот и он висит на вешалке.
Акгыз взяла в руки галстук. Его Гараоглан всегда завязывал сам, да Акгыз и не умела этого делать и научилась.
Она попробовала завязать галстук, но у нее ничего не получилось. "Не умеешь, как я, Акгыз", — словно бы услышала она, и перед глазами, совсем живой, возник ее Гараоглан — рослый, широкоплечий — на каждое плечо можно посадить по человеку, — улыбающийся. Он ласково обнял жену, убрал с ее лица тронутую сединой прядь волос, прошептал на ухо: "Не огорчайся. Мужчина есть мужчина. У него свои дела, у женщины — свои".
