"Нет, — по привычке возразила ему Акгыз, — разве я не овладела мототележкой, не стала шофером. Я была тем, кем был и ты. Вот ты был милиционером…" Акгыз запнулась, как неумелый наездник, потому что едва не выпалила: "милиционером буду и я". И неловко стало Акгыз от этих непроизнесенных слов как будто хотела она дать обет, да испугалась, не дала. И показалось ей, что улыбнулся Гараоглан, хотя и понимающе, но с грустинкой. И сильное волнение охватило Акгыз.
Виноградные лозы "Дамский пальчик", три года назад посаженные Гараогланом, дали множество кистей завязи, разрослись во всю беседку, полезли на поблизости растущую сливу, через забор, на улицу. Весенняя пора со всеми своими тайными и явными рождениями, с одуряющим воздухом, с короткими и сильными ливнями как-то разом и вдруг обратилась в жаркое лето. Ходжаябу, окруженному песками и пустынями, лето возвестило о своем приходе начавшимся суховеем. Солнце пекло, палило и жарило день-деньской.
Два месяца прошло со дня гибели Гараоглана. Два месяца не прошли даром и для Акгыз. Верно говорят, беда не красит человека: два месяца избороздили лоб Акгыз продольными морщинами, высушили щеки, набили под потускневшими глазами синеватые мешки. Младший сержант, пригнавший мотоцикл Гараоглана, не сразу узнал Акгыз. Дрожащими руками он передал ей и некоторые вещи Гараоглана: форменный китель с засохшими пятнами крови, фотографию, на которой смеющийся Гараоглан обнимал жену и дочь. Как ни стискивала зубы Акгыз, подступившее рыдание оказалось сильнее, и горячие слезы безудержно потекли по помертвелому лицу.
Она плохо понимала слова милиционера, но когда он ушел, оставив мотоцикл с желтой коляской перед окном, она вспомнила, что речь шла как раз об этой коляске, которую брался перекрасить младший сержант. Акгыз ему ничего не ответила, но, помнится, подумала: "нет, он не будет перекрашен, браток". Что она подразумевала под этими словами, для Акгыз и самой еще было не вполне ясно, однако скорое решение не замедлило представиться. Акгыз нарезала букет роз, наполнила водой флягу, погрузила ее в коляску, и, усевшись на мотоцикл, рванула с места.
Соседи и прохожие провожали ее с разинутыми ртами. Немало удивлялись они Акгыз, но такого еще не видели. Неслыханная новость.
Акгыз направлялась к кладбищу. На повороте ей встретился грузовик, в кузове которого тряслись женщины и девушки аула.
— Акгыз! — оборвав песню, закричали они, узнав односельчанку. — Акгыз!
Но она не остановилась, а мчалась туда, где за оградой призывно зеленел тутовник.
Она остановила мотоцикл. Положила на могилу цветы, поклонилась. Потом полила дерево. И долго сидела на скамеечке, что-то шепча, о чем-то советуясь, И листья тутовника, шелестя от тихого дуновения ветра, словно отвечали ей от имени Гараоглана: "Спасибо, спасибо!"
Всю ночь боролась Акгыз с нахлынувшими сомнениями, которые то накрывали ее волнами отчаяния, то погружали в зыбкий сон призрачных надежд. Тем не менее утром она была преисполнена решимости.
Когда Акгыз прибыла в районное отделение милиции, там шло совещание, обычная пятиминутка, длившаяся, как правило, около часа.
Акгыз решилась подождать в приемной начальника, где, кроме секретарши, молоденькой девицы с крашеными желтыми волосами, выпуклым лбом и манерно выпяченной грудью, никого не было. Девушка нимало подивила Акгыз. Она одновременно стучала на машинке и смотрелась в зеркало, установленное на подоконнике. Видимо, она допускала ошибки, потому что с укоризной, обращенной к самой себе, покачивала головой. Акгыз, не выдержав, подошла к ее столику, взяла зеркало и поднесла к ее лицу.
— В одной руке двух арбузов не удержишь, милая. Вот, гляди на себя сколько хочешь.
Девушка не обиделась, наоборот, мило улыбнулась и, взяв из руки Акгыз зеркало, положила его на подоконник.
Машинка заработала веселее и под ее монотонный стук Акгыз забылась в своих неотвязных мыслях.
Совещание вскоре кончилось. Дверь, обитая черным дерматином, открылась. Первым вышел младший сержант, доставивший мотоцикл и вещи Гараоглана. Увидев Акгыз, он запнулся на приветствии, покраснел и виновато опустил глаза. Неловко и даже как будто бы пристыжено вели себя с Акгыз и другие сотрудники. Трудно им было смотреть в глаза жены погибшего товарища. Да и Акгыз, не ожидавшую встретить стольких друзей Гараоглана, расстроили их сочувственные, виноватые взгляды.
Секретарша позвала ее в кабинет. Едва Акгыз переступила порог, начальник, стремительно поднявшись из-за стола, шагнул ей навстречу. Он бережно пожал руку Акгыз, усадил на стул, почтительно склонившись, осведомился о здоровье, о состоянии вообще.
— Ничего, — сказала Акгыз, — все нормально.
— Вы уж нас простите, — оправдывался начальник, — редко навещаем вас, но дел невпроворот.
