Отныне они жили двойной жизнью: одна – дневная, открытая, работяжная, такая, как и у всех, другая – ночная, подпольная. Все свои силы участники заговора – между собой они называли себя «метростроевцами» – отдавали той, ночной, наиболее важной стороне своей жизни. За одну ночь руками, ложками, мисками удавалось проделать полтора-два метра подземного хода. Но, чтобы пробиться за колючую проволоку, необходимо было пройти не менее двадцати пяти метров. Простые подсчеты воодушевляли, утверждали надежду на побег. Желание и стремление трудиться в подземелье не угасало.
Пацула, Кравцов, Китаев, Цоун, Шилов, Вандышев работали ежедневно. Привлекали к работе всех, кто в состоянии был хоть несколько минут копать землю. Был составлен посменный график.
«Из летчиков мы превратились в кротов, – шутили они потом, вспоминая те дни. – Чтобы не запачкать одежду и не вызвать подозрения, мы раздевались донага. Черные, грязные, поблескивая глазами, мотались в потемках, словно кроты… Вечером, как только раздавали пайки хлеба, охрана закрывала оконные ставни. И когда Китаев как бы невзначай проходил между нарами, мы уже знали, что около щелей выставлены наблюдатели, пора вниз, в туннель».
Одна голова хорошо, три лучше… Так говорят на воле. А в лагерном бараке третья голова может и все дело испортить: взять да и заложить всех! Но уж такова лагерная жизнь – риск на каждом шагу. Девятаев своих друзей не опасался. Он вообще оказался прирожденным психологом. Верным чутьем определял: все свои, никто не донесет. А доносить-то было что: сам факт разговора, разработки плана побега – уже криминал… А за донос – лишняя миска баланды. Поэтому нужно было сохранять дело в особой тайне.
Кривоногов вызнал у Девятаева, как по-мордовски «подкоп».
– Каська.
– Отлично, – обрадовался Кривоногов. – Теперь чуть что – только «каська». У меня девушка была – Аська. Легко запомнить… А как «девушка» по-мордовски?
– Стирь.
– Ух ты, здорово! Почти «стервь»… Точно! Какой язык у вас красивый и точный. Учить будем.
Мокшанское наречие они не выучили, но многие слова для конспирации взяли: «охранник» – вансто, «столовая» – шра, «молчать» – чатьмонемс, «тишина» – молема, «конец, перерыв» – ваймама ётка, «свой» – эсь…
В самом деле, никто кроме своих, кроме эсь, кроме посвященных, не смог бы понять восклицание Девятаева:
– Молема! Вансто!!
А те, кто копал, понимали: «Тихо! Охрана!»
И как же ждали подкопщики коротенького слова: «Ётка»!.. Перерыв.
Как-то нашли кусок кровельного железа, сделали из него небольшой, но широкий совок. Мисками, ложками, ногтями вгрызались в грунт. Землю укладывали на совок, как на противень, затем волоком вытаскивали наверх и разбрасывали под полом. Теперь все рыскали по лагерю в поисках лопаты. В углу сарая с хозяйственным инвентарем удалось найти малую пехотную лопатку. Сумели и незаметно пронести ее в барак. Теперь работа заметно ускорилась. За сутки проходили по два метра. Выбранную землю рассыпали под полом. Уже вышли за периметр барака, а там и до ограждения из колючей проволоки – рукой подать. Еще несколько метров – и поминай как звали, точнее – нумеровали!
Это была не просто изнурительная работа, это было крайне опасное предприятие: чем дальше рыли, тем вероятнее был обвал верхнего свода, практически не укрепленного. А это значит, что землекоп мог оказаться заживо погребенным. Одна мысль об этом кошмаре вызывала то, что в психиатрии называется клаустрофобией, – боязнь замкнутого пространства. Но тесноты бояться – в подкоп не ходить. Хочешь вырваться на свободу – забудь о своих страхах. И летчики, которым вчера открывался бескрайний простор небес, из орлов превращались в кротов…
Глаза страшат, а руки делают. Все было именно так, по старой русской поговорке. Делали. Копали. Пробивали. И Фортуна, богиня удачи, которая, как известно, любит смелых, – улыбалась им. Как улыбался им тот безымянный русский медик из лагерного лазарета. Этот пожилой человек, догадавшийся, что к чему, стал деятельным помощником будущих беглецов. Рискуя жизнью, врач доставлял девятаевцам ножи, спички, принес даже карту Германии, нанесенную на шелковое полотно. Однажды передал в барак школьный компас.
Тем временем подкоп продолжался. Но чем дальше уходил лаз, тем труднее становилось дышать в подземелье. Наверху, на плацу, уже веяло осенью, а в туннеле стояла нестерпимая духота, к тому же зловонная, копателям в забое не хватало воздуха, они то и дело теряли сознание. Их тормошили, дергали. А если бы кто-то умер? Решили привязывать к ногам веревки, чтобы вытаскивать из подкопа бездыханное тело. И вовремя: обмороки случались все чаще. И тогда они рискнули пробить небольшое отверстие на поверхность – отдушину. Пробили. Стало немного легче шуровать лопаткой.
В конце траншеи просунули из-под земли на поверхность небольшой железный прут – веху, чтобы видно было, сколько прокопали.
