– Михаил.
– Николай. Лейтенант Кривоногов.
– Давно паришься?
– С сорок первого.
– Давненько, однако. Так и война кончится – не повоюешь, – невесело усмехнулся Девятаев.
– Я в сорок первом за все годы отвоевал…
И Кривоногов, и Девятаев оба попали в команду «топтунов». Человек двадцать пленных, натянув немецкие сапоги ходили вокруг барака.
– Что за клоуны? – удивился Девятаев.
– Сапоги немцам разнашивают. Прошел сто кругов и новую пару надевай. Ноги стер до костей. А они все новые и новые подвозят.
Но делать нечего, и Девятаев молча марширует вместе со всеми. То еще занятие для бывшего летчика… Какие же у них тесные, однако, сапоги! То ли дело наши – ноге даже в портянке простор. Надсмотрщик внимательно наблюдает за «сапожниками». Кто манкирует, кто шагает не так, как надо, тот сразу получает палкой по спине.
– Шритт! Айн-цвай, айн-цвай!.. Ви би айнер параде!
А за плечами у каждого ранец, в который для увесистости насыпано по 20 килограммов песка, и прошагать с такой ношей надо было не менее сорока километров в день.
Наконец мучительный «парад» заканчивается, три свистка – и команда: «По баракам!»
Разносчики сапог больше месяца не выдерживали, стирали стопы до костей, ноги опухали, и «топтуны» превращались в инвалидов. Девятаев все это выдержал и получил «повышение» – его перевели в хозяйственную часть. Там было несколько легче, там был сельский труд, знакомый Девятаеву с детства: кормить свиней, собирать на огородах брюкву, рапс, лук. Хозчасть готовила парники к зиме, завозила дрова и продукты. А зима долго ждать себя не заставляла. По ночам уже начинались заморозки, и в бараках становилось все холоднее и холоднее. Спали на трехъярусных нарах, никакой постели не полагалось. Хоть бы голые матрацы положили. Но нет, ложись на голые доски. И куцые тонкие одеяльца далеко не у всех. Немногие счастливцы накрываются шинелями. Ни одеяла, ни шинели у Девятаева нет. Теплую летную куртку охранники отобрали еще подо Львовом. Кривоногов прикрывает его полой своей шинели.
– Холодно тут у вас, – ежится Девятаев. – Никогда не думал, что в Германии холоднее, чем в Сибири.
– Да уж, не Сочи. Как в частушке поется: «В ярославскую тюрягу залетели гуленьки. Залететь-то залетели, а обратно – фуленьки!»
Частушек, песен, побасенок Кривоногов знал уйму и всегда припоминал их к случаю.
Девятаев слез с нар, будто по нужде, оглядел барак, выглянул в оконце и заявил:
– Как залетели, так и вылетим! Вон ограда, шагов тридцать до нее.
– Толку-то… Там «колючка» под током.
Михаил снова забрался на нары и продолжил шепотом:
– Пока земля не промерзла, рыть надо. Подкопом уйдем.
– Чем рыть-то? Ногтями?
– А хоть бы зубами! Поищем, чем рыть.
Но подготовиться к рытью подкопа не успели. Пришел приказ покинуть бараки и собираться в путь. Немецкая армия откатывалась на запад все дальше и дальше. А вместе с тыловыми учреждениями перемещали в Германию и лагеря военнопленных. Дешевая рабочая сила становилась все нужнее… Решено было перевезти за Одер и Лодзинский лагерь. Пригнали железнодорожные составы. Открытые всем ветрам и дождям товарные вагоны были разделены на две половины стойками с натянутой на них колючей проволокой. На одной половине располагались несколько солдат с собаками, в другую загоняли три десятка пленных. Никто не знал, куда их везут и что будет дальше. Эта неизвестность угнетала хуже всех дорожных неудобств. Кто-то затянул старинную каторжанскую песню:
Песню подхватили все – всем было тоскливо не только от неволи, но и от того, что покидали Польшу, граничившую с родной российской землей. Погрустив, ребята словно опомнились, начали перешептываться между собой о том, чтобы сбежать по дороге. Первое, что пришло в голову: разобрать пол и спрыгнуть на ходу. И хотя это было опасно (многие слышали, что такие побеги кончаются под колесами поезда), тем не менее Девятаев стал деятельно готовиться, для него только одна мысль о возможности побега была бальзамом, пролитым на душевные раны. А ран этих накопилось немало.
Михаил сновал по всем углам, выспрашивал, есть ли у кого что-нибудь подходящее. Нашлось несколько острых железок, и Девятаев тут же приступил к работе.
«Когда поезд набирал скорость, мы сбивались в угол, один резал, другие пели. Солдаты, которым надоели наши нарочитые песни, иногда кричали на нас. Собаки тоже поднимали скулеж. Мы прекращали работу, но немного погодя продолжали ее. Работали днем и ночью. Доски уже были пропилены. Но пол снизу был обит толстым железом. Значит, не мы первые пробиваем пол в вагоне, и враг это учел. Эх, план побега не удался…»
А вскоре потянулись земли Германи… Каменистая, унылая, чужая страна. Здания, столбы, дороги – все сделано основательно, добротно и уныло. Да, тут не разбежишься…
