Шум сделался громче. Я вдруг осознал, что эти скрежещущие звуки существуют лишь в моей голове. Почему-то мне стало спокойней. В ту секунду я был уверен, что меняюсь, превращаюсь в одну из этих тварей. Но вот застилающая мир похожая на кисель пелена разошлась, и я увидел тлеющие в камине угли, две свечи, стоящие на полу, брошенное березовое полено и чьи-то ноги в грязных кирзовых сапогах.
Гул и скрежет сделались невыносимы. Я застонал. Или закричал — не знаю.
Один сапог поднялся и на долю секунду исчез из поля моего зрения. Я понял, что сейчас случится, и зажмурился, потому что больше ничего не мог сделать.
Удара я не почувствовал.
Я очнулся, уверенный, что видел сон. Шум в голове, онемение тела и боль никуда не делись. И заплывшие глаза не желали открываться. Но мне казалось, что причина этого в неудобном кресле. В неудачной позе. В дурном сне. В обильной еде и выпивке.
Потом меня всего обожгло, и я заорал.
Чья-та рука закрыла мне рот. Я укусил её, но рука была в перчатке из толстой кожи. Мне двинули по затылку, и на этот раз я не вырубился. Наконец-то у меня получилось открыть один глаз.
Было холодно. Страшно холодно.
Какой-то человек стоял напротив меня и держал в руках пустое ведро. Губы его шевелились, он что-то мне говорил — кажется, требовал от меня чего-то.
— Не понимаю. Я ничего не слышу, — то ли прошептал, то ли прокричал я.
Человек сделал знак рукой кому-то, стоящему за моей спиной, и мне на затылок и плечи опять полилась ледяная вода. Это, впрочем, не помогло. Когда человеку с ведром наконец-то стало ясно, что я действительно его не слышу, он ударил меня ногой в живот.
Я задохнулся.
— Где девчонка? — сквозь гул вращающихся в голове шестерен прорвался истерический крик. — Где еще одна девчонка, я спрашиваю!
Бесконечно долго я пытался впустить в легкие воздух.
— Она наверху. Мы заперли её там. — Кажется, это был голос Минтая.
— Она превращается в зомби. — Кажется, это сказал Димка.
Я захрипел, оживая.
— В зомби? — переспросил человек с ведром. — Какие нахрен зомби? Зомби — это покойники. А эти из яиц вылупляются.
— Из коконов, — поправил Димка.
Человек с ведром ощерился:
— Ты самый умный, что ли?
— Не. Самый умный у нас Минтай. Он начальник.
— Ах-ха! — сказал человек с ведром и пнул Димку в голень. — Точно! Миха, да, он самый умный. Я это давно приметил…
В комнате было на удивление светло — горели все свечи, погашенные нами перед сном, но едва ли в них был какой-либо прок: чужой кемпинговый фонарь, стоящий на полочке у камина, давал света больше, чем они все вместе взятые. А фонарей в комнате было несколько, может быть еще два или три — я не мог их видеть, поскольку был связан и надежно примотан к спинке кресла. Логичным казалось предположение, что количество фонарей равно количеству налётчиков.
— А девки вашей наверху нет, — сообщил человек с ведром. — Но в одной комнате окошко открытое. Похоже, она действительно того…
Минтай и Димка были связаны и примотаны к ножкам перевернутого стола. Таня и Оля стояли в стороне. Их руки были скручены проволокой, глаза закрыты повязками, а рты заклеены скотчем. Какой-то смешной и страшный доходяга, вооруженный обычным молотком, сторожил девчонок. Он жался к ним и, пуская слюни, лапал украдкой, когда человек с ведром отворачивался.
Значит, врагов было как минимум трое — один все еще стоял за моим креслом, я слышал его трудное хриплое дыхание.
— Вишь как оно бывает в жизни, Миха, — сказал человек с ведром и широко улыбнулся, золотыми зубами блеснув. — Жили мы с тобой почти соседями, не ругались, пили даже вместе…
— Я угощал, — прохрипел Минтай, пытаясь улыбнуться разбитыми губами. — Я всегда тебя угощал, помнишь?
— Помню, Миха. — Человек с ведром потёр кривой нос, чихнул, высморкался на ковер. — Я всё помню, потому и разговор у нас с тобой особый будет. Не как с этими двумя.
Я, чувствуя, что живем мы с Димкой последние минуты, попытался разорвать или хотя бы растянуть путы. Я так напрягся, что в глазах потемнело, а в голове опять зашевелились, закачались, скрежеща, ржавые шестерни. Человек, стоящий за креслом, шлепнул меня по затылку и тихонько захихикал.
— За девок можете не волноваться, мы о них позаботимся, — возвысил голос человек с ведром. — Твою, Миха, я себе оставлю. Позабавлюсь. Квиты будем. Чего выпялился? Думаешь, я не знал ничего, да? Думал, умный самый? Маринку мою дрючил, гаденыш, а потом еще и пил со мной, за руку здоровался, в глаза глядел. Сука ты, Миха!.. Ну да я уже не в обиде… Я вот что сделаю: я вас с Маринкой опять сведу — живите себе, сколько получится. Она ведь до сих пор в киоске своем торчит, тебя ждет. Стёкла, правда, повыбила все, дура, когда из яйца вылупилась. На решетки бросается. Я тебя к ней пущу, дверь подопру, а там уж ты не зевай, пристраивайся — хошь с тылу, хошь с переду.
Человек с ведром засмеялся. К нему присоединились остальные — теперь я точно знал, что их трое.
— Саня, да ты чего… — Минтай заелозил ногами по полу, задергался, будто пришпиленный паук. — Да не было ничего! Вот, клянусь! Всем, что есть, всем клянусь!
