«Нарком НКГБ Игнатьев, сообщил мне, что в 1951 году были выявлены непорядки в деятельности 9‐го Управления НКГБ – излишества в расходовании средств на спецдачи, их содержание и охрану, а также связанные с этим неблаговидные проступки со стороны Власика Н.С. и Поскрёбышева А.Н., выявленные КПК при ЦК ВКП(б) (Шкирятовым М.Ф.) (Суханов запамятовал, что наркоматы ещё в 1946 году были преобразованы в министерства. –
Сталин не намеревался ограничиться сменой одного только министра госбезопасности. Он собирался серьёзно почистить и другие ведомства, а также партаппарат. В чиновничьей среде это чувствовали и, видимо, готовили какой-то отпор. Не поэтому ли вождь в последний день съезда выпустил на трибуну своего многолетнего помощника Александра Поскрёбышева?
Кем был Поскрёбышев по должности? Руководителем приёмной Сталина. Он решал, какие бумаги класть на стол вождю и о чьих звонках докладывать шефу. Но не ему было решать, кто переступил рамки закона. Для этого существовали прокуратура и суды. Однако на съезде Поскрёбышев выступил с угрожающими установками. Он строго предупредил всех делегатов, что партия не потерпит карьеристов и будет пресекать все злоупотребления властью. А это ничего хорошего многим аппаратчикам не сулило.
Гром грянул через день после закрытия съезда, 16 октября, когда на первый пленум собрался новый состав ЦК. Но странно – этот пленум почему-то не стенографировался. Как говорили, единственная стенографистка из техсекретариата оргбюро ЦК, которая, как правило, всё фиксировала на подобных мероприятиях, вроде ушла в декрет. Но почему не были приглашены другие? Трудно поверить, что в аппарате их больше не имелось. Может быть, существовали другие причины, по которым кто-то из партаппарата дал указание ничего на пленуме не фиксировать?
Историки, касаясь Октябрьского пленума ЦК 1952 года, вынуждены оперировать в основном воспоминаниями Хрущёва, Микояна и писателя Симонова. Председательствовал на пленуме Маленков. Он почти сразу предоставил слово Сталину. «Главное в его речи сводилось к тому (если не текстуально, то по ходу мысли), – рассказывал участник пленума писатель Константин Симонов, – что он стар, приближается время, когда другим придётся продолжать делать то, что он делал, что обстановка в мире сложная и борьба с капиталистическим лагерем предстоит тяжёлая и что самое опасное в этой борьбе дрогнуть, испугаться, отступить, капитулировать. Это и было самым главным, что он хотел не просто сказать, а внедрить в присутствующих, что, в свою очередь, было связано с темою собственной старости и возможного ухода из жизни.
Говорилось всё это жёстко, а местами более чем жёстко, почти свирепо. Может быть, в каких-то моментах его речи и были как составные части элементы игры и расчёта, но за всем этим чувствовалась тревога истинная и не лишённая трагической подоплёки»[193].
Дальше Сталин обрушился на Молотова и Микояна. Как утверждал Симонов, Сталин «бил предательски и целенаправленно, бил, вышибая из строя своих возможных преемников».
А потом Сталин перешёл к вопросу о новом руководстве. Эту часть выступления вождя зафиксировал участник пленума Леонид Ефремов (а потом опубликовал Ричард Косолапов). Сталин, как утверждал Ефремов, поставил вопрос: кто понесёт эстафету великого дела? «Для этого нужны, – подчеркнул вождь, – более молодые, преданные люди, политические деятели. А что значит вырастить политического, государственного деятеля? Для этого нужны большие усилия. Потребуется десять лет, нет, все пятнадцать лет, чтобы воспитать государственного деятеля».
Дальше Сталин объяснил, почему были освобождены некоторые министры, и, в частности, Молотов, Каганович и Ворошилов. Да потому, что они, по его мнению, устали и вместо них пришлось выдвинуть «новых, более квалифицированных, инициативных работников».
