Польские евреи испытывали горькое чувство по отношению к своей новой родине. Вынуждая их жить обособленно, поляки тем самым доказывали, что евреи не такие, как все, и вообще не имеют ничего общего с поляками: и разговаривают на идише, на языке, вывезенном из Богемии, и культуру, и литературу создали себе особую, не похожую на ту, что у поляков...
”Папа, я не хочу быть портным и кур продавать не хочу! — кричал Андрей. — И хасидом быть не хочу! Я хочу быть, как все люди в Варшаве”. Лицо Израиля Андровского становилось печальным. Он гладил курчавую голову сына. ”Конечно, мой мальчик не будет торговать курами. Ты будешь большим знатоком Талмуда. — Нет, папа, я больше не хочу ходить в хедер!” Отец в гневе поднял на него руку, но не ударил, потому что Израиль Андровский был человеком очень мягким. Он с удивлением смотрел в горящие глаза сына. ”Я хочу быть солдатом, как Берек Иоселевич[24]”,— выдохнул Андрей.
”Андрей! Это еще что такое! Ты носишь в карманах камни и дерешься в Красинском саду с гоями? — Папа, они первые лезут ко мне. Они на меня нападали, еще когда мы носили кур. — Я же тебе говорил: всегда беги от гоев. — Не буду я от них бегать. — Господи, что за сына ты мне послал! Слушай, что я тебе говорю: ты будешь ходить в синагогу, будешь молиться и будешь хорошим евреем!”
С Андреем считались не только в еврейском районе, потому что он мог вступить в драку и победить. Но он знал, что за глаза его называли ”этот еврей”. Только ”этот еврей” — чего бы он не достиг. Между ним и ими вечная стена. И никогда они его не признают своим, никогда он не добьется того, чего больше всего хочет.
”Папа, я решил присоединиться к сионистам. — К этим бунтарям? Сын мой, сыночек, вот уже полгода, как ты не ходишь в синагогу. Тебе уже двадцать лет, а ты все еще не понял, что быть евреем — значит терпеть, молиться и мириться со своим положением. — Я никогда с ним не смирюсь. Папа, я не нахожу в Талмуде того, что ищу. Мне нужно искать свой путь самому”.
”Мы, как птицы вдали от дома, все кружимся и кружимся, все ищем, где бы свить гнездо. Но стоит нам пикнуть, и нас сгоняют с места, и мы снова кружимся и кружимся...”
Рассвет окрасил Варшаву в грязно-серые тона. Из-под отяжелевших век смотрел Андрей, как постепенно вырисовываются крыши домов. Он почувствовал, что кто-то стоит за его спиной.
— Очень холодно. Вернись в комнату, — сказала Габриэла.
По всей Варшаве звонили колокола. В больших церквах и малых, в соборах и в монастырях, у Святого Антония и Святой Анны, у кармелитов и у Святой Богоматери, у доминиканцев и у францисканцев, у иезуитов и у Святого Казимира, и в церкви Святого Креста, где возле алтаря в маленьком черном ящике хранится сердце Шопена.
В Варшаве много церквей, и во всех звонили колокола. Потому что было воскресенье.
По Висле плыли белые паруса, надутые легким бризом позднего лета, а на пражском пляже купались и загорали.
Понятовский и Кербедзский мосты были перегружены: варшавяне ехали навещать своих родственников в предместья, а жители предместий — с той же целью — в Варшаву.
Под Понятовским мостом растянулся район Сольц. Там пахло конским навозом, потому что большинство извозчиков жили в Сольце и держали лошадей у себя во дворе.
Внизу, у подножья винтовой лестницы, ведущей в Сольц, собрались полицейские: тут закололи известную всем проститутку. Правда, сегодня грабежи, взломы, карманные кражи, азартные игры — словом, все, что делает Сольц Сольцем, временно прекратились, потому что большинство проституток, хулиганов и воров были в церкви.
Вся христианская Варшава — две трети ее жителей — благочестиво отправилась в церковь. А накануне вся еврейская Варшава — одна треть ее жителей — благочестиво отправилась в синагогу.
