Тут Толек пересел на другого конька. ”Бесспорно, заведующий учебной фермой он великолепный. До него мы и сорняков выращивать не умели, — думал Андрей. — А теперь три наши молодежные группы основали три цветущие колонии в Палестине. Вот если бы он еще не был так полон своей священной миссией...”
— Побывав там лично... — продолжал Толек.
”Ну, говори, говори...”
— В Жолибоже, — вступила Сусанна Геллер, — бетарский детский приют — один из лучших в Польше. У нас на попечении двести малышей. Все они — будущие поселенцы Палестины. Война приведет к нам много новых сирот, дороже них у нас нет ничего на свете...
”Толек ратует за свою ферму, Сусанна — за свой приют, Анна — за нерушимое единство, а Ирвин зевает. Добряк Ирвин Розенблюм, наш ответственный за информацию и воспитание, — ему, слава Богу, нечего сказать. Он сионист-социалист[26]. К нам примкнул в поисках интеллигентного общества, в основном в лице Сусанны Геллер. Интересно, когда они наконец поженятся? Сказал я Стике про левое переднее копыто Батория или забыл? Нет, я велел ему показать Батория ветеринару. Или все же забыл? Так неожиданно пришлось уехать...”
— Ну, а ты что думаешь, Андрей? — спросил Александр.
— Что?
— Я спрашиваю, не хочешь ли ты высказать свое мнение.
— Конечно, хочу. Если придут немцы, мы уйдем в леса и будем сражаться.
У Толека даже шевелюра как-то осела, когда он поднял палец и заявил, что Андрей никакого удержу не знает. Андрею же сегодня не хотелось спорить ни с кем — ни с Толеком, ни с Сусанной.
— Как можно заранее что-то решать? Кто знает, что может случиться? — раздраженно спросил Толек.
Брандель поспешил вмешаться и предупредить словесную перепалку. Он произнес несколько умело составленных фраз о великой мудрости сионизма, в котором есть место разным точкам зрения, и собрание кончилось на мирной ноте.
Когда все ушли, Андрей, оставшийся у Бранделя, засел за шахматы с его сыном Вольфом.
— Как кавалерийский офицер, я тебе покажу, как нужно пользоваться конем, — сказал Андрей, выдвигая своего коня против слона Вольфа.
Вольф тут же снял этого коня, и Андрей почесал в затылке: проиграть не стыдно, мальчишка в шахматах — маг и волшебник.
— Вольф говорит, — произнес Алекс со своего места, — что ты ввел в бой коня без надежной защиты. Какой же ты, с позволения сказать, офицер, Андрей!
— Ну, шмендрик, сегодня я тебе покажу! — шутливо пригрозил Андрей Вольфу.
Добродушный Брандель улыбнулся и снова погрузился в свои бумаги. Председатель организации бетарцев, насчитывающей двадцать тысяч действительных членов и еще сотни тысяч сторонников, он был занят день и ночь. Он был и администратором, и основателем фонда, и пропагандистом, и ответственным за приюты, и за учебную ферму, и за издание газеты ”Голос бетарца”. Но прежде всего он был теоретиком ”чистого” сионизма. Течений в сионизме было много. Брандель говорил, что у каждого еврея — свой сионизм. Самым распространенным был рабочий сионизм, возникший в Польше и в России после чудовищных погромов начала века. Рабочие сионисты считали, что ключ к возрождению Палестины — самоотверженный труд евреев на ее земле.
Были ревизионисты, буйные головы, признававшие один ответ на антисемитизм: ”око за око”. Из их рядов вышли многие подпольщики-террористы, боровшиеся против англичан во времена мандата[27].
Была маленькая группа Бранделя — интеллектуалы, стремившиеся к чистоте идеалов сионизма. Они твердо верили: возрождение еврейской родины — историческая необходимость, доказанная двумя тысячелетиями преследований.
Брандель не принимал тех ограничений потребностей индивидуума, которых требовал рабочий сионизм, и не верил, что проблему можно решить силой, как считали ревизионисты.
Когда он оставил должность преподавателя истории в университете ради руководства бетарской организацией, в ней царил полный разброд. Он навел порядок, выработал концепцию, и организацию стали уважать.
В быту он был рассеян, витал в облаках, как положено ученому; доходы имел крайне скромные. Свет в его квартире всегда горел до поздней ночи — кроме всего прочего, Брандель был видным польским историком.
Вольф ”съел” у Андрея второго коня, когда жена Алекса Сильвия принесла чай с печеньем. Она была на шестом месяце беременности. Бетарцы шутили, что за шестнадцать лет жизни в браке Алекс дважды приходил домой, и оба раза Сильвия беременела.
Сильвия была олицетворением ”настоящей еврейки”. Миловидная, пухленькая, смуглая, очень умная, она прекрасно вела дом и создавала Алексу все условия для занятий. В глазах Сильвии, убежденной, с пеленок, сионистки, Алекс как еврей достиг вершин совершенства — он был писателем, учителем и историком; выше ничего не бывает. На первом в ее жизни собрании рабочих сионистов она сидела на руках своей матери, потому что еще не умела ходить. Сильвия была всецело предана делу мужа и никогда ни на что не жаловалась — ни на скудость доходов, ни на то, что Алекс так мало бывает дома. Алекс любил Сильвию не меньше, чем она его.
