В наружный комплекс я попал в 8.00 через ворота, над которыми висит лозунг: ”Через труд — к свободе”. Моя бригада строила кирпичный барак для новой охраны, метрах в пятидесяти от внутреннего лагеря. Мне удалось устроиться в закутке на крыше третьего этажа, и я мог вести наблюдения в полевой бинокль, который пронес в сумке для завтрака.
Лагерь занимает, по моим приблизительным расчетам, от 250 до 300 гектаров. От Люблина он отстоит примерно на километр-полтора. В прилегающем комплексе расположены бараки охранников, дом коменданта, главный склад, гараж и другие постоянные службы.
Внутренний лагерь состоит из сорока шести деревянных бараков типа конюшен в немецкой армии. Воздух и свет проходят через узкие слуховые окошки. Мне сказали, что в каждом бараке по четыреста заключенных. Ясно, что внутри, кроме нар и прохода к дверям, ничего больше быть не может. Внутренний лагерь обнесен двумя рядами колючей проволоки высотой в пять метров. Между рядами проволоки непрерывно ходят украинцы-стражники с немецкими овчарками. Мне говорили, что ночью по внутренней проволоке пропускают ток. С наружной стороны через каждые двадцать пять метров стоят сторожевые вышки с прожекторами и пулеметами.
Леопольд обратил мое внимание на ближайшие к нам бараки. Он сказал, что это товарные склады. Румынские евреи, которых я утром видел на станции, входили в первый барак, где шла селекция. Очень немногих оставили в лагере, остальных отправили через пустырь к бетонному зданию, на котором я различил надпись ”Санитарный центр”. Приятное на вид здание; вокруг него деревья, лужайки, цветочки…
Когда собралось четыреста человек, им приказали войти в ”Санитарный центр”. Минут через десять я услышал страшные вопли, которые продолжались секунд десять-пятнадцать. Затем к зданию подошли еврейские заключенные (зондеркоманды), которые, как мне сказали, убирают камеру и уносят личные вещи во второй барак для сортировки.
Через десять минут после пуска газа еврейские заключенные вынесли мертвые тела. Я их ясно разглядел. Это были те самые люди, четыреста человек, которые вошли сюда двадцать минут назад. Их складывали по шесть-восемь на тележку с полозьями, вроде саней, и зондеркоманды их увозили через главные ворота внутреннего лагеря на боковую дорожку; она идет вверх, на холм, где стоит большое здание с огромной трубой. Это все я тоже видел ясно благодаря биноклю.
Вся процедура убийства 400 человек заняла 30 минут. Я подсчитал: она была повторена в тот день 12 раз; таким образом, было уничтожено приблизительно четыре тысячи восемьсот человек. На второй день газ пускали двадцать раз, то есть было уничтожено восемь тысяч человек; на третий день — семнадцать раз, то есть шесть тысяч восемьсот человек. Мне сказали, что меньше десяти партий в сутки не бывает, а иногда доходит и до сорока.
Леопольд со своими рабочими ремонтировали и газовую камеру, и крематорий. Он говорит, газовая камера — это комната с низким потолком, площадью 4 метра на 12; с виду — обыкновенная душевая, только головки душей фальшивые. Эсэсовец-наблюдатель может регулировать напор газа через зарешеченное окошко. Леопольд со своей бригадой должны заходить в газовую камеру раз в три — четыре недели и шпаклевать цемент, который отдирают обезумевшие жертвы, пытаясь вырваться наружу.
Леопольд также участвовал в строительстве крематория после того, как трупы перестали сжигать в открытых ямах. Когда санки прибывают в крематорий, трупы выкладывают на стол, вырывают золотые зубы, вскрывают и выпускают кровь через дренажную трубку, чтобы проверить, не были ли кем-то проглочены драгоценности. Затем трупы перевозят в соседнюю комнату и закладывают в одну из пяти печей, которые вмещают по пять-семь трупов за раз… Если руки или ноги торчат из печи, их обрубают. Сжигание занимает несколько минут. С другой стороны печи выгребают кости. В бинокль я разглядел груды костей. Некоторые — высотой в двухэтажный дом. Леопольд сказал мне, что, когда он недавно ходил чинить печи, уже были установлены машины для перемалывания костей. Эта костяная мука отправляется в Германию для удобрения полей.
* * *
У Кристофера де Монти началась неукротимая рвота. Его выворачивало наизнанку от боли и отвращения к себе.
— Боже мой! Что я наделал! — стонал он. — Я Иуда! Иуда!
ВНИМАНИЕ! ВНИМАНИЕ!
Братья евреи!
Не ходите на Умшлагплац регистрироваться на депортацию!
Эшелоны отправляются в лагерь смерти, расположенный возле деревни Треблинка!
Прячьте детей!
Оказывайте сопротивление!
Призываем вас к восстанию!
Присоединяйтесь к нам!
* * *
