— Твоя сестра, — он жестом позвал его сесть на тахту, — Вольф и я — мы все в безвыходном положении. Нам легче достать луну с неба, чем спастись. Думаешь, я тебя обманывал, когда говорил, что тебе дано задание? Нет. Твоя мама, и сестра, и я — мы должны умереть за честь нашей семьи, но ты, ты должен выжить во славу нашей семьи. Говорю тебе от чистого сердца, Стефан. Самое трудное задание — у тебя. Ты должен выйти живым из этой битвы, чтобы отвоевать себе путь в Палестину и снова бороться за свободу.
Стефан посмотрел на дядю, который ждал от него хоть одного понимающего взгляда. Мальчик кусал губы, чтобы не расплакаться, но глаза его по-прежнему горели гневом.
— Стефан, кто-то из нас должен выйти отсюда живым, чтобы рассказать, как мы держались и что отстаивали. Это — огромное дело, сынок. Только лучшему солдату его можно поручить. Ты должен жить ради десяти тысяч детей, убитых в Треблинке, ради тысяч уничтоженных писателей, раввинов, врачей. Это великой важности дело, Стефан.
Стефан обнял дядю за шею, уткнулся ему в грудь, и Андрей стал гладить его по голове.
— Я постараюсь, — сказал Стефан плача.
Андрей взял его заплаканные щеки в свои ладони и повернул к себе.
— Я знаю, что ты меня не подведешь, Стефан.
Андрей снял с пальца золотой перстень, полученный им когда-то, когда он был членом олимпийской команды Польши.
— Вот, надень, чтобы скрепить наш договор, — сказал он.
Стефан неуверенно посмотрел на кольцо и примерил его. Даже на большой палец оно было ему велико.
— Не беда! Поживешь у дровосека, надышишься свежим воздухом, отъешься, будешь заниматься гимнастикой, и это чертово кольцо еще и не налезет на тебя. Увидишь, что я прав.
Стефан хотел сдержать слезы, но не мог.
— Я постараюсь, — бормотал он сквозь рыдания, — я постараюсь…
— Теперь давай раздеваться. Путь наш был тяжелым для любого солдата.
Стефан не противился, когда дядя раздевал его и укладывал в постель. Он зажал кольцо в кулаке и уткнулся в подушку.
— Слушай, есть еще одна часть задания, которую ты как хороший солдат должен понять и выполнить. Тебе нужно будет выучить всю эту историю с Девой Марией, но это не так страшно, как может показаться. Вот Габриэла всю жизнь молится ей, а Габриэла, как ты знаешь, хороший человек. Нам, евреям, и раньше приходилось молиться Деве Марии, во время инквизиции, чтобы обмануть испанцев… — Андрей замолчал.
Подушка Стефана была мокрой от слез.
— Расскажи про Батория!
И Андрей стал рассказывать про своего коня.
* * *
Отец Корнелий и Габриэла ждали в маленькой прихожей. Священник налил ей вишневки; она стала медленно пить, согреваясь.
— Я пришел в отчаяние, когда архиепископ сослал меня в эту глушь. Да простит меня Святая Дева, но я уверен, что Бог выиграл битву с архиепископом. Мой маленький костел стал прибежищем для партизан. Под алтарем тут склад гранат. Я счастлив, что встретил вас снова, Габриэла. Я хочу найти место и для других детей. Гайнов хороший человек. Я постараюсь найти и других.
Габриэла вдруг сморщилась, побледнела и проглотила остаток вишневки залпом.
— Вам нехорошо?
— Немного тошнит.
— В вашем положении нельзя было отправляться в такую трудную дорогу.
Габриэла удивилась: как он догадался?
— Я не думала, что так заметно.
— Я сразу узнаю беременных женщин. Первые два месяца всегда самые тяжелые, я полагаю.
Габриэла нервно вертела в руках пустую рюмку. Он налил ей еще.
— Не читайте мне проповеди, отец мой. Я не ищу отпущения грехов и не хочу исповедоваться в грехах.
— Мне обидно, что вы считаете меня старым брюзгой, которому вы не можете довериться.
— Простите, отец мой, но я действительно хочу слушаться только своего внутреннего голоса, который подсказывает мне то, что уже давно спрятано на дне моей души.
— В вашем положении иметь ребенка — очень сложное дело.
— Я полностью отдаю себе отчет в последствиях.
— Андрей знает?
— Возможно. А может, и нет.
— Не понимаю.
— Мы вынуждены приноравливаться друг к другу необычным образом. В нашей жизни много такого, о чем не скажешь.
— Я не перестаю удивляться, — перебил ее отец Корнелий, — как может человек жить в таком напряжении, как ему удается держать себя в руках, оставаться наедине со своими мыслями, подавлять в себе страх…
— Это не совсем так, отец мой. Мы с Андреем знаем мысли друг друга. Достаточно поворота головы, прикосновения, вздоха. Достаточно увидеть, что он избегает моего взгляда или я — его. Каждый из нас читает в глазах другого то, о чем мы никогда не говорим вслух.
— Что может быть лучше, чем способность понимать другого без слов?
Она глубоко, прерывисто вздохнула и отпила еще.
— Думаю, он знает, что я ношу его ребенка.
— Но он должен услышать это от вас.
— Нет, отец мой. Андрей сейчас возвращается в гетто и никогда уже оттуда не выйдет. Я с этим смирилась. Я не противлюсь. И не могу обременять его еще и тревогой обо мне.
— То, что вы говорите, противоречит всему, что мы считаем священным. Нельзя жить без надежды. Это грех.
