— Знаете, лейтенант, американские дамы так довольны вашим обществом, что спросили, не согласитесь ли вы их сопровождать в двухдневной поездке в Краков, пока комиссия будет рассматривать проект плотины.
— Мадемуазель Рок, — сказал Андрей, — боюсь, я отнимаю у моих приятелей-офицеров прекрасную возможность проявить себя. Пусть уж на сей раз исполнят свой долг они.
— Но дамы просят именно вас. Вы же хотите увидеть плотину на Варте?
— Мадемуазель Рок, плевать мне на плотину. В тот вечер я задел ваше самолюбие, и вы мне отомстили. Победа за вами — я посрамлен. Пока я водил этих… милых дам по Варшаве, мой полк проиграл очень важный матч, а мой дом совсем опустел. Вам придется найти кого-нибудь другого для исполнения этой приятной обязанности, потому что только через военный трибунал меня можно заставить вернуться сюда завтра.
— По-моему, вы ведете себя совсем не по-польски.
— Разрешите отбыть в полк?
— Если проводите меня домой, — улыбнулась Габриэла.
На сей раз, когда он ей отдал ключ, она вошла, не закрыв за собой двери.
— Поднимайтесь, — пригласила она.
Андрей вошел в небольшую, но со вкусом и хорошо обставленную гостиную. Это убранство, казалось, еще больше смутило его. Габриэла вышла на балкон, с которого была видна вся аллея Трех крестов. Андрей стоял у дверей, вертя в руках конфедератку.
— Входите, я не кусаюсь.
Когда он подошел к балкону, Габриэла обернулась и посмотрела на него со злостью.
— Вы совершенно правы, лейтенант, никогда еще я так не страдала от унижения.
— Вы уже отыгрались за него.
— Нет, не отыгралась.
— Мне не хотелось бы, чтобы вы усматривали в этом дело чести.
— Я никогда в жизни не бегала за мужчинами, но и они от меня никогда не бегали. Я не скрываю, что вы мне нравитесь, и хотела бы точно знать, почему вам доставляет удовольствие обращаться со мной, как с уличной девкой.
— Я уже сказал вам, что не люблю бывать на балах, я там чужой.
— Вы же знаете, что стоит вам моргнуть — и приданое любой богатой невесты в Варшаве — ваше.
— А мне хорошо быть тем, кто я есть.
— Так кто же вы есть?
— Я еврей, и у меня нет ни малейшего желания добиваться положения, которого я не жажду. Я, конечно, отношусь к категории ”хороших” еврейских парней. Могу метать копье дальше любого поляка и брать самые высокие барьеры на скачках, так что в уланских полках даже существует полюбовное соглашение не упоминать публично о моем позорном происхождении.
— И только поэтому вы так со мной обращаетесь?
— Мадемуазель Рок, не знаю, насколько сильно в вас американское воспитание, но в Польше принято считать, что мы используем таких милых католических девушек, как вы, для обрядовых жертвоприношений.
Габриэла прошла с балкона в комнату, присела возле столика с лампой и глубоко вздохнула.
— Что ж, я сама напросилась на этот разговор, нечего теперь обижаться. По крайней мере, мое самолюбие удовлетворено. Я думала, я вам не нравлюсь.
— Напротив, вы мне очень нравитесь.
— Вы только напускаете на себя браваду, а на самом деле вы очень ранимый человек.
— Я занят серьезной деятельностью, армия у меня отнимает лишь половину времени.
— Какой деятельностью?
— Вам это не будет интересно.
— Как раз интересно.
— Я сионист.
— О сионизме я слышала. Выкупить Палестину или что-то в таком роде.
— Вот именно, что-то в таком роде. Я член исполнительного комитета организации, которая называется ”Бетар”.
— ”Бетар”? Какое странное название!
— Во времена римского владычества в Иудее, во времена восстания Бар-Кохбы[11]… В общем, вам это не интересно.
— Очень интересно. Что же бетарцы делают?
— Мы придерживаемся сионистских принципов, согласно которым нам следует возродить нашу древнюю родину в Палестине. Мы содержим сиротский дом, у нас есть ферма под Варшавой, где молодежь приучается работать на земле. Когда у нас накапливается достаточно денег, мы покупаем земли в Палестине и посылаем туда очередную группу молодежи основывать там колонии.
— А зачем вам все это нужно?
— Затем, мадемуазель Рок, — у Андрея уже лопалось терпение, — что польский народ не разрешает нам иметь землю и обрабатывать ее. — Он резко оборвал себя и, понизив голос, добавил:
— Хватит об этом. Вам на сионизм плевать, и я себя чувствую круглым идиотом.
— Я стараюсь разговаривать с вами по-дружески.
— Мадемуазель Рок, на территории Варшавы, между Иерусалимскими аллеями и Ставками живет более трехсот тысяч человек. Это целый мир, о котором вы ничего не знаете. Ваши знаменитые писатели называют его ”Черным континентом”. Это и есть мой мир.
Андрей медленно пошел к дверям.
— Но почему это значит, что мы не можем быть друзьями, лейтенант?
— Что вам от меня нужно? — Андрей вернулся и подошел к ней. — Я не заинтересован заводить флирт.
— Ну, знаете…
— Кончайте эту дурацкую игру. Я беден, но мне это не мешает, поскольку я счастлив своим делом. В ваших глазах я ничего не значу и значить не буду. Если даже между нами и есть что-то общее, мы все равно живем на разных планетах.
