Габриэла ничего не делала специально для того, чтобы быть принятой его друзьями, но, войдя в его странный мир, почувствовала, что они принимают ее с чистым сердцем. Частые разъезды Андрея по всей Польше и зависимость от увольнительных из армии делали их встречи каждый раз похожими на первое свидание.
* * *
”Всего два года, — подумала Габриэла, — всего два года прошло с тех пор, как я встретила Андрея”. Она посмотрела с моста вниз на последний поезд, отправляющийся в Прагу, и пошла дальше искать Андрея с Кристофером.
В винном погребке Фукье в Старом городе было шумно и накурено, пахло сырами, вином и чем-то еще. От столика к столику ходили трое цыган-музыкантов. Они остановились перед Андреем и Крисом. Андрей опрокинул рюмку и положил на стол монету. Скрипач взял ее и подал знак аккордеонисту и чумазой певице с бубном.
— Господи, — прошептал Крис, — даже цыгане играют Шопена.
К их столику пробралась официантка и поставила перед ними две тарелки, черный хлеб, кусок окорока и водку. Цыгане заиграли ”О, соло мио”.
— Это еще хуже, чем Шопен! — не выдержал Крис.
— Давай не терять нить, — сказал Андрей. Он залпом проглотил полпинты водки и утер рот рукавом. — Значит, так: немцы идут в наступление, мы, разумеется, — в контрнаступление, и я на своем Батории первым въезжаю в Берлин.
Покачнувшись, Крис взял вилку и, нацелившись на окорок, всадил ее в самую середину.
— Вот Польша, — он взял нож и разрезал окорок пополам. — Эта часть — Германии, эта — России, и нет Польши. А ваши чертовы поэты будут писать скучные стихи о старых добрых временах, когда паны выбивали дух из крестьян, а крестьяне — из евреев. И какой-нибудь дурак-пианист будет играть для поляков в Чикаго только Шопена. И через сто лет все скажут: ”Да пусть наконец Польша воссоединится, нас уже тошнит от Шопена”. А через сто два года русские и немцы начнут все сначала.
Крис попытался продолжить свои рассуждения, но всякий раз, когда он хотел показать на часть Польши, отошедшую к России, у него соскальзывал локоть со стола. Рыдала скрипка. А когда у Фукье рыдает цыганская скрипка, люди тоже обливаются слезами.
— Крис, будь другом, — всхлипнул Андрей, — уведи мою сестру от этой паскуды Бронского.
— Не произноси имя дамы в кабаке, — понурил голову Крис. — Проклятые бабы!
— Проклятые бабы, — согласился Андрей, дружески хлопнув Криса по плечу, и выпил. — Гитлер блефует!
— Черта с два.
— Он боится нашего контрудара.
— Как моей задницы! — Крис стукнул кулаком по столу и сдвинул в сторону всю посуду. — Этот стол — Польша.
— Я думал, окорок — это Польша.
— Окорок — тоже Польша. Видишь стол, дурак? Смотри, какой он ровный, плоский. Красота — для танков. А у немцев они есть. Большие, маленькие, тяжелые, быстроходные. Испытаны в Испании. Если бы у вашего командования была хоть капля ума, вы отступили бы сейчас.
— Отступить! — в ужасе закричал улан.
— Да. Сдержать первый немецкий натиск у реки Варты, потом отступить за Вислу и там закрепиться.
— За Вислу?! Ты смеешь намекать на то, что мы отдадим Силезию и Варшаву?
— Смею. Они все равно их отберут. И Шопен не поможет. Если вам удастся продержаться за Вислой месяца три-четыре, англичанам и французам придется начать что-нибудь на западной границе.
— Великий стратег де Монти! Видали великого стратега?
— Просто немного здравого смысла плюс пинта водки.
* * *
Габриэла вошла в заведение Фукье и осмотрелась. Вон они оба, и Андрей, и Крис. Валяются на полу — индийская борьба. Оба хохотали.
— Какого черта ты тут валяешься? — спросила она Андрея.
— Я? Пытаюсь увести этого пьяного недотепу домой.
* * *
Габриэла внесла в комнату дымящийся кофе. Андрей смущенно опустил голову.
— Я — дрянь, — сказал он.
— Не болтай, вот, выпей кофе.
— Габи, — бросил он на нее виноватый взгляд, — пожалуйста, не ругай меня… пожалуйста…
Она сняла с него конфедератку, расстегнула мундир, стянула сапоги. У Андрея язык еще заплетался, но мысли уже прояснились. Кофе ему сразу помог. Он посмотрел на свою маленькую Габриэлу. До чего она прелестна…
— И зачем ты только мучаешься со мной, — проговорил он.
— Ну, как, пришел в себя? Мы можем поговорить? — спросила она.
— Да.
— Раньше, когда ты уезжал на недельку-другую в Краков или в Белосток, или на маневры, я жила той минутой, когда ты вернешься, взлетишь по лестнице и бросишься меня обнимать. Но теперь ты на действительной службе, тебя не было два месяца. Я чуть не умерла, Андрей! Мы в посольстве ведь знаем, как скверно обстоят дела. Андрей, пожалуйста… женись на мне.
Он вскочил на ноги.
— Может, ты возненавидишь меня, — продолжала она, — как Пауля, за измену своей вере, но ты для меня значишь больше, чем мое католичество, я поступлюсь им, я буду зажигать для тебя свечи по субботам и постараюсь делать все…
— Нет, Габи, нет. Да я и не потребовал бы от тебя ничего подобного, но…
— Что, Андрей?
