— Ну, наверное, все вместе взятое, — пожал он плечами и обернулся, — но особенно положение в последнее время: эта повязка, — он дотронулся до звезды Давида на рукаве, — в школу ходить нельзя… Ты еще берешь уроки музыки?
— Мама теперь сама со мной занимается. Я много упражняюсь, когда не работаю в приюте. А у тебя как с флейтой?
— Бросил. Да мне она никогда и не нравилась.
— Так зачем же ты начинал?
— Чтобы маме доставить удовольствие. И еще… Я всегда ждал вторника, чтобы посидеть с тобой в парке после урока.
— И мне нравилось сидеть с тобой в парке, — произнесла она тихо.
— Ну, тебе-то что, ты обо мне быстро забудешь.
— Почему ты так говоришь?
— А ты посмотри на меня. С каждым днем у меня становится все более дурацкий вид.
— Ничего подобного, Вольф. Ты просто взрослеешь. Ты будешь очень красивым.
— Я хотел бы зайти к твоему брату, — пожал он плечами, — я знаю, что и ты, и твоя мама занимаетесь с ним, но ему нужен старший товарищ, мужская рука, кто-нибудь, к кому бы он мог обратиться с разными вопросами. Я могу научить его играть в шахматы и вообще…
— Прекрасно. Стефану на самом деле нужен старший товарищ. Дядя Андрей бывает у нас нечасто, папа возвращается поздно…
— Ладно, я зайду. Послушай, Рахель…
— Что?
— Как ты думаешь, что, если… я хочу сказать… тут у всех такая радость, все целуются друг с другом, так я подумал… а ты как считаешь, может, нам тоже, просто в честь маленького Моисея…
— Не знаю, наверное, раз все радуются, правда?
Он клюнул ее в щеку и тут же отскочил.
— Ерунда, — сказал он, — это не настоящий поцелуй. Ты когда-нибудь по-настоящему целовалась?
— Один раз, — ответила она.
— Понравилось?
— Не очень. Да и он мне не нравился, просто хотела узнать, что такое целоваться. Ничего особенного. А ты когда-нибудь по-настоящему целовался?
— Много раз, — бросил он небрежно.
— Ну и как?
— Сама же знаешь. По мне, что целоваться, что нет, — все едино.
Они долго смотрели друг на друга, и дыхание их стало прерывистым. Из зала донесся взрыв аплодисментов и вызовы на бис. Затем все снова стихло — Гольдман начал играть сонату Бетховена.
— Пойдем в зал? — сказала Рахель, испуганная незнакомыми ощущениями.
— А можно… по-настоящему?
От страха она не смогла выговорить ни слова и кивнула, закрыв глаза и подняв подбородок. Вольф выпрямился, слегка наклонился и коснулся губами ее губ. Потом потупился и засунул руки в карманы.
— Как хорошо! — сказала Рахель. — Совсем не так, как в тот раз.
— Можно еще?
— Наверное, не надо… Ну, ладно, еще один раз.
На этот раз Вольф нежно привлек ее к себе, и стало даже еще лучше. Она обняла его и не отпускала от себя, и это было замечательно.
— О, Вольф, — прошептала она.
Она оторвалась от него и решительно пошла к дверям.
— Рахель!
— Что?
— Мы скоро увидимся?
— Да, — сказала она и вбежала в зал.
Пауль Бронский работал и дома. Провести перепись оказалось не так-то просто. Творилось что-то дикое. Люди шли на всякие ухищрения, чтобы раздобыть ”арийскую” кенкарту, без пометки ”еврей”. Многие пытались за деньги выехать из страны, словом, перепись продвигалась с трудом. Еврейский Совет зарегистрировал триста шестьдесят тысяч евреев.
Поступали все новые приказы, заедала текущая работа, и Пауль задерживался допоздна каждый день. Дебора работала в приюте, вечером занималась с Рахель и Стефаном и отрывалась лишь для того, чтобы приготовить Паулю чай.
Войдя в кабинет, она застала его за столом. Бледный, глаза красные от перенапряжения.
— Ты себя плохо чувствуешь? — спросила она.
— Просто устал. Культя болит. Реагирует на плохую погоду.
— Прими что-нибудь.
— Не хочу привыкать к болеутоляющим.
— Ты слишком много работаешь. Может, съездить куда-нибудь на несколько дней? Возьми разрешение…
— Если бы я мог! Мои служебные обязанности отнимают все время.
— Я целый день в приюте, а вечером занимаюсь с детьми, — она села на стол. Он улыбнулся и отодвинул бумаги. — Но я выкрою час-другой за счет приюта, хоть там и не хватает людей.
— Не нужно, — сказал Пауль, — я все равно не могу приходить домой раньше, а кроме того, это производит хорошее впечатление, когда жена члена Еврейского Совета добровольно работает в приюте ”Общества попечителей сирот и взаимопомощи”.
Дебору покоробило. Пауль относился со всей ответственностью к своему новому назначению, но по-прежнему думал как карьерист, по-прежнему смотрел на все со своей обычной колокольни.
— Когда же этому придет конец? — грустно сказала Дебора. — Раньше я, как дура, считала, что хуже быть не может.
— Конечно, никто не знает точно, что задумали немцы. Но и они не могут зайти чересчур далеко. И так уже дальше некуда. Я сегодня видел Криса, — неожиданно сменил он тему разговора.
— А…
— Ему удалось перевести почти все наши деньги в американские банки. Вот тебе и парадокс: мы все время богатеем, — иронически рассмеялся Пауль.
— Как поживает Крис? — спросила она как бы между прочим, с трудом скрывая волнение.
