– Значит, не дней, а часов, – говорю я. – Просто часы для меня сейчас тянутся как дни. Я очень волнуюсь, – добавляю я и на этот раз даже не лукавлю. – Я так волнуюсь за них обоих.
Айфон уже включился и загрузился. Поттс начинает что-то листать, нажимать, выискивать. Я не вижу экрана, поэтому не знаю, что этот полицейский пытается найти в телефоне.
– Дело вот в чем, Патрисия, – говорит Томалевич. – Сегодня нам поступил тревожный звонок от одного из жителей города. Этот человек получил от Роуз Голд пугающее письмо.
«Кто это был?» – думаю я, а потом поднимаю взгляд. Надеюсь, я не произнесла это вслух.
Томалевич закидывает лодыжку правой ноги на колено левой.
– Судя по тону письма, Роуз Голд была напугана. Похоже, вы снова начали жестоко с ней обращаться.
И снова это обвинение. Этот городок никогда не успокоится.
Поттс откладывает телефон Роуз Голд и снова берется за сумку с подгузниками, чтобы продолжить обыск. Полицейский проверяет каждый карман, прощупывает каждый сантиметр подкладки – и все молча, даже не глядя в нашу сторону.
Томалевич продолжает говорить:
– Она сказала, что это вы заставили ее
– Что? – Я резко перевожу взгляд с Поттса на Томалевич.
– Вы заставили ее сделать вид, что это ее ребенок, и говорили, что навредите ей, если она не будет слушаться. Вы сказали ей, что пришло время отомстить, что человек, который бросил Пэтти и Роуз Голд Уоттс, должен понести наказание. Ваша дочь говорит, что сначала согласилась на ваш план. Но потом она испугалась, подумала, что вы начнете делать с Люком то же самое, что делали с ней. Роуз Голд попыталась остановить вас, уговаривала положить всему этому конец, но вы начали угрожать, сказали, что навредите им обоим раньше, чем она сможет что-то сделать.
У меня закружилась голова.
– Люк?
Сжав губы, Томалевич смотрит на Адама:
– Это Люк Гиллеспи.
При звуке этого имени меня накрывает волной тошнотворного страха. В комнате вдруг становится темно, а у меня перед глазами начинают кружиться звездочки.
Я поворачиваюсь к малышу на кровати и спрашиваю:
– Вы хотите сказать, что этот ребенок не мой внук?
– Все сходится, история Роуз Голд подтвердилась, – говорит Томалевич. – Мы позвонили в отделение полиции Фэрфилда. Билли Гиллеспи – отец Роуз Голд и ваш бывший любовник – сообщил об исчезновении ребенка два с половиной месяца назад. С тех пор его искали по всей Индиане.
Поттс достает из кармана швейцарский нож, делает небольшой надрез в подкладке сумки и достает маленькую коричневую бутылочку.
– Нашел! – с торжеством в голосе объявляет он.
Томалевич и Поттс поворачиваются ко мне. Я вдруг понимаю, что от меня ждут ответа. Они думают, что бутылочка ипекакуаны принадлежит мне. Но это не так. Свою я еще утром отвезла в соседний город и разбила на мелкие кусочки за зданием «Сабвэя», а потом собрала осколки и выбросила в мусорку. Я не могла рисковать. Мне нельзя было привозить ипекакуану в больницу.
– Зачем мне привозить в больницу ребенка, которого я сама же и отравила? – спрашиваю я.
Томалевич пожимает плечами:
– Отличный вопрос. Но вы уже не раз так делали.
Я игнорирую это заявление.
– И зачем мне брать с собой отраву?
Томалевич бросает на меня испепеляющий взгляд.
– Если мне есть что скрывать, почему я не поехала в другую больницу, где никто меня не знает?
Сержант поворачивается к Поттсу и указывает на бутылочки с грудным молоком Роуз Голд:
– Давай упакуем все это и отправим на экспертизу.
По ее приказу Поттс укладывает вещи обратно в сумку с подгузниками. Затем он выходит из палаты с бутылочками и с айфоном Роуз Голд. Я провожаю его взглядом, так до конца и не поверив в происходящее.
– Я почти двадцать пять лет не разговаривала с Билли Гиллеспи, – возражаю я. – Я даже не знала, что Роуз Голд известно его настоящее имя. Я вообще ничего не понимаю.
Томалевич снимает правую ногу с левой, наклоняется вперед и, поставив локти на колени, подпирает подбородок рукой.
– Да, нам известно, что вы склонны уверять всех в своей невиновности. Вы никогда ни в чем не виноваты, – говорит она. – Всегда виноват кто-то другой. Забавно, что правосудие с вами не согласно.
Мне нужно принять решение, но времени на это очень мало. Инстинкт, как всегда, требует, чтобы я все отрицала. Но я понимаю, насколько серьезные обвинения мне могут предъявить: похищение, жестокое обращение с ребенком (уже во второй раз) и бог знает что еще. Меня загнали в угол. Я делаю глубокий вдох.
Слова сами сыплются с губ.
– Ладно, я признаю, что в детстве иногда плохо обращалась с Роуз Голд, – говорю я.
Я ждала, что меня накроет волной облегчения, когда я произнесу это вслух. Я так долго держала это в себе, притворяясь невиновной и делая вид, что сама ничего не понимала. Но теперь я чувствую себя опустошенной, потерпевшей окончательное поражение неудачницей. Никто никогда не улыбнется мне, не похлопает по плечу и не скажет мне, что я справляюсь отлично, даже великолепно. Я умею играть только одну роль – роль матери-супергероини. Без нее я никто.
Я сглатываю.
