Мы с папой уже почти дошли до моего фургона, стоящего на подъездной дорожке к дому Гиллеспи. Я не могла упустить эту поездку. Нельзя было уезжать из Индианы, не получив обещания. Я отчаянно искала выход. Мне вспомнилось, как Ким посмотрела на меня с жалостью во время ужина. Это был единственный момент, когда папина жена действительно была на моей стороне. Может, как и всем остальным, семейству Гиллеспи больше нравилась прежняя я? «Не попытаешься – точно останешься ни с чем», – шепнул мне мамин голос.
Я замерла, и папа остановился.
– Дело в том, – сказала я, – что я больна.
Отец в недоумении склонил голову набок. Я глубоко вдохнула. Слова посыпались из меня с такой легкостью, будто я говорила правду.
– Меня уже несколько месяцев по ночам бросало то в жар, то в холод. Сначала я не придавала этому значения, но потом решила на всякий случай сходить к врачу. Он сказал сделать биопсию. У меня удалили подмышечный лимфоузел и отправили его в лабораторию. Два дня назад пришли результаты, и врач позвонил мне. У меня лимфома Ходжкина.
У меня на глазах выступили слезы. На мгновение я представила, что действительно больна. Я почти почувствовала жар, представила врача, который, поджав губы, сообщал мне ужасную новость.
Папа на мгновение замер, побелев как мел. Мне было ужасно неприятно врать ему.
– Это… это… Боже, как… ужасно. Роуз, мне так жаль.
Он обнял меня, и я даже задрожала – от облегчения. Так приятно было снова оказаться в объятиях родного человека.
– Какая стадия? – спросил он.
– Третья, – ответила я, крепче обнимая его.
Наконец мне пригодились мамины энциклопедические знания о болезнях. Однажды она убедила врача сделать мне биопсию, уверяя его, что у меня все симптомы лимфомы Ходжкина. Разумеется, результат оказался отрицательным.
– Через две недели у меня начинается химиотерапия, – сказала я, – но кто знает, поможет ли она? Вот почему я так хочу поехать с вами. Прости, я знаю, что не стоило напрашиваться, но я никогда никуда не ездила с семьей. В эти выходные я впервые выбралась за пределы штата. Я еще столько всего хочу сделать. Я так мало успела из-за того, что… Ну, ты знаешь.
Папа обнял меня еще крепче и погладил по голове. Я готова была простоять с ним вот так целую вечность.
– Я хочу хотя бы раз съездить в такую поездку, – прошептала я, заливаясь слезами. – Что, если я не?..
– Ш-ш, – произнес папа. – Все будет хорошо, договорились? Посмотри на меня. – Он заставил меня приподнять подбородок. – Мы справимся. Вместе.
Он начал покачиваться со мной, словно успокаивал ребенка. Я прикрыла глаза.
– Все нормально? – крикнула она.
Не просто нормально, Ким. Все замечательно.
РОВНО В ЧЕТЫРЕ ЧАСА ужин ко Дню благодарения готов. Я ставлю последнее блюдо на кухонный стол и делаю шаг назад, чтобы полюбоваться своей работой. И пусть в волосах у меня кусочки батата, в голове все равно крутится слово «триумф».
В центре стола стоит запеченная индейка, а вокруг нее еще с полдюжины тарелок: фарш, картофельное пюре, засахаренный батат, запеченная брокколи, клюквенный соус и мускатная тыква. В холодильнике ждут своего часа шарлотка и шоколадно-сливочный пирог (последний – с ванильным кремом; воистину пища богов). Все это я приготовила сама, и даже ничего не подгорело. В кухне царит беспорядок, но с этим я разберусь потом. Я приготовила пир. И он – олицетворение моей любви к дочери.
Я поправляю льняные салфетки, которые купила в «Ти-Джей Максе», и зажигаю чайные свечи. Я так увлеклась готовкой, что на несколько часов даже забыла о печальном взгляде Тома и об аплодисментах негодующей толпы, которые раздались у меня за спиной, когда я вышла из «Уолша». После этого мне пришлось на автобусе ехать в магазин у черта на рогах, чтобы купить нам еду. Это унизительное происшествие крутилось у меня в голове всю неделю. Придется найти себе нового Тома, подружиться с какой-нибудь другой медсестрой в больнице. Когда я думаю, что больше никогда не смогу с ним поговорить, у меня подгибаются колени.
– Ужин готов! – говорю я, заглядывая в гостиную, где Роуз Голд поет Адаму детскую песенку.
Дочь приходит к столу, держа Адама на руках, целует его в обе щечки и кладет в люльку. Потом замечает приготовленное мною пиршество, и глаза у нее становятся просто огромными.
– Ты превзошла саму себя. – Она улыбается.
Я отмахиваюсь, хотя мы обе знаем, как много это для меня значит. До тюрьмы я почти ничего не готовила, мы ели в основном готовую еду, которую нужно было только разморозить. Роуз Голд все равно не могла удержать ничего в себе. Она тянется к картофельному пюре, но я ее останавливаю.
– Прежде чем мы начнем есть, – говорю я, – нужно сказать то, за что мы благодарны. Ты первая.
Ну да, я надеюсь получить свою порцию обожания. Роуз Голд задумывается на мгновение.
