– Папа, прости меня! – крикнула я ему вслед, пытаясь пробудить в себе прежнюю Роуз Голд, слабую, бесхребетную девочку. Но она осталась в прошлой жизни. Она умерла. Я плясала на ее могиле. – Я прошу тебя, прости!
Отец развернулся, прожигая меня гневным взглядом.
– Одно я знаю наверняка, – сказал он.
У него были маленький нос и карие глаза, прямо как у меня. Папа сжал кулаки.
– Ты заслуживаешь всего того, что с тобой случилось.
БЛЕДНО-ГОЛУБЫЕ ГЛАЗА СМОТРЯТ на меня с потолка, но я слишком устала для того, чтобы бояться их. После четырех часов в компании белого друга во мне уже ничего не осталось. Я спускаю ноги с кровати. Мне нужно отвезти Роуз Голд на работу. Но сначала я хочу поговорить с ней о том, что произошло вчера вечером.
С трудом переставляя ноги, я дохожу до гостиной. В этот момент закрывается входная дверь, и Роуз Голд проходит мимо окна, одетая для пробежки: майка, спортивные шорты и кроссовки. В середине декабря моя дочь выглядит просто нелепо. С минуту я наблюдаю за ней. Она пускается трусцой по Эппл-стрит. Ее острые локти, торчащие лопатки и выпирающие ключицы сильно бросаются в глаза. Пока я борюсь с желанием кинуться за ней с шарфом и варежками, она добегает до поворота на Эвергрин-стрит и скрывается за углом.
Ладно, поговорим в машине. Там Роуз Голд от меня не убежать.
Через сорок минут мы вместе выходим из дома, все как обычно. Пока я запираю дверь, Роуз Голд пристегивает Адама в кресле. Потом она садится на пассажирское сиденье рядом со мной. Я берусь за руль, завожу мотор и выезжаю в сторону шоссе.
– Тебе лучше? – спрашивает Роуз Голд.
Я отвечаю, что да, хотя в животе еще осталось неприятное ощущение. Но мне не хочется выдавать свою слабость. Роуз Голд играет в гляделки с Адамом, а я думаю о том, как лучше начать разговор. Может, она и не имела отношения к поджогу и к инциденту с беговой дорожкой. Но жертвой Роуз Голд себя точно выставляет. И перед Арни, и перед Мэри, и кто знает, перед кем еще. А теперь она отравила мою еду. Все зашло слишком далеко.
– Не понимаю, почему меня рвало, а у тебя все в порядке, – говорю я.
Роуз Голд пожимает плечами.
– Наверняка тюремное питание сказалось на твоем пищеварении. Может, ты все еще привыкаешь к обычной еде.
– Я вышла на свободу полтора месяца назад. И меня ни разу не рвало.
– Действительно… – Роуз Голд умолкает. Она будто рада тому, что причина моего недомогания по-прежнему неизвестна.
Но я намерена довести этот разговор до конца. Сегодня я не позволю Роуз Голд пожимать плечами, как ни в чем не бывало, и кормить меня скользкими отговорками. Я смотрю прямо перед собой. Мы едем со скоростью под восемьдесят, хотя на этом участке нельзя набирать больше семидесяти.
– Ты что-то добавила в мою еду? – спрашиваю я нарочито спокойным тоном.
Роуз Голд поворачивается ко мне, широко распахнув глаза.
– Что?
– Мы ели одно и то же. Почему у тебя все хорошо, а меня всю ночь выворачивало наизнанку?
Выражение шока, притворная невинность – мне хочется дать дочери пощечину, чтобы стереть это выражение с ее лица.
– Ты хочешь сказать, что я тебя отравила?
Она возмущена. Спидометр ползет к отметке в девяносто пять километров в час. Адам на заднем сиденье что-то лопочет.
– А как еще это объяснить?
– Не знаю,
Я так сильно сжимаю зубы, что у меня начинает дрожать челюсть. После всего, что
И Роуз Голд знает, что ей запрещено грубо выражаться. Спидометр доходит до отметки в сто десять километров в час. Роуз Голд повышает голос:
– С какой стати мне тебя травить?
Я спокойная озерная гладь. Я кактус в жаркий безветренный день. Рациональное мышление всегда побеждает.
– Может, ты хочешь отомстить.
Роуз Голд прищуривается и с насмешкой говорит:
– С чего, если ты ни в чем не виновата?
Ее ухмылка вдруг заслоняет для меня весь мир, она дразнит меня, как бы намекая на то, что Роуз Голд известно больше, чем мне, что она каким-то образом меня перехитрила. Какая наглость!
– Может, журналисты запудрили тебе мозги, как и всем остальным.
Я сворачиваю с шоссе, и мне приходится сбросить скорость. За поворотом уже видна парковка «Мира гаджетов».
– Всем, кроме тебя, да? – с издевкой бросает Роуз Голд. – Все вокруг свихнулись, кроме Пэтти Уоттс. У тебя всегда виноват кто-то другой. Только ты одна ни в чем не виновата.
