Оставшись один, Меццанотте присел, положив руку на гладкий холодный мрамор, и закрыл глаза. Почему год за годом он продолжает приходить сюда? Перед могилой отца Рикардо испытывал лишь угрызения совести и стыд. Что, это именно то, что он искал? Эти визиты напоминали ему обо всем том, что осталось нерешенным между ними – теперь уже навсегда, – и об обещании, которое он дал на этой самой могиле. Обещание, которое не смог сдержать.
* * *В тот момент, когда получил эту новость, я был едва в состоянии ее осмыслить. Ничего странного – в то время я почти все время был пьян или под кайфом.
Накануне вечером я играл с группой «Иктус» в альтернативном клубе недалеко от Павии. Зал, где мы выступали, представлял собой подвал, пропитанный дымом и потом, смешанными с перегаром, заполненный шумными ребятами, толкающимися в темноте, разрываемой вспышками прожекторов. Мы могли считаться музыкантами только номинально, конечно, – мы больше бренчали, чем играли. Мы делали в основном каверы, потому что у нас не хватало способностей для того, чтобы сочинять собственные произведения. Но вживую, блин, вживую мы были сильны, это да. Мы нещадно колотили по инструментам, прыгали и крутились по сцене как одержимые, круша всё вокруг, а Аго, наш вокалист, орал в микрофон таким хриплым голосом, что от него на душе кошки скребли. Энергия от нас перла такая, что люди с ума сходили.
После концерта мы пили пиво и катали «колеса» до самого рассвета на пару с особо рьяными фанатами. Я не помню, как мы вернулись в Милан, – наверное, это было чудо, что мы не разбили «Иктус-мобиль», наш шаткий фургон, – но факт в том, что около полудня я проснулся в комнате, которую делил с Аго в одном доме на Изоле.
Аго… Он столько лет был моим другом, а затем в одночасье мы перестали общаться. Черт знает почему. Думаю, я просто пропал бы, если б не покончил с этой сумасшедшей жизнью. Теперь, думая о нем, я понимаю, что на самом деле почти ничего не знал о нем – откуда он родом, была ли у него семья, даже фамилии его не знал. Для нас он был просто Аго. Худой как жердь и вечно обдолбанный – так что его прозвище было весьма точным[30]. На самом-то деле его звали Агостино.
Из полукоматозного состояния тем утром меня вывел парень, которому удалось меня растрясти – чтобы сообщить, что мне звонят. Аго тем временем таял в обьятьях некоей пышнотелой мадам – по какому-то непонятному принципу его вечно влекло к пампушкам. Все еще сонный и с затуманенным сознанием, я освободился от двух голых незнакомок, которые неизвестно как оказались в моей постели, и, пошатываясь, спустился по лестнице в коридор, где находился единственный во всем здании телефон – старинный черный бакелитовый аппарат, вмонтированный в стену.
