Бродя вдоль увешанных снимками стен, я любовалась видами сатрапии, что так и осталась для меня недостижимой. Вот из темноты леса поблёскивают глаза какого-то животного, потому что кое-кто не угадал с экспозицией, и теперь тёмно-коричневая мохнатая фигура слилась с темно-зелёными зарослями. Зато получилось загадочно и с налётом мистики. А вот табун лошадей скачет по залитой солнцем лужайке. Признаться честно, сильно залитой, потому что выдержку в погожий денёк надо делать короче, чтобы не засветить плёнку. Эх, Макки, всё-таки простота работы с черно-белой фотографией тебя сильно испортила. И как ты только осмелился взять в руки тромскую камеру с цветной плёнкой? Это же вражеские технологии, истинные аконийцы не должны отдавать нашим заклятым соседям деньги за цветные фотоматериалы. И вообще, цветная фотография – это баловство, излишество для богатеев. Каждый дурак может передать образ, динамику и содержание через цветную фотографию, а вот через чёрно-белую – нужен опыт и мастерство. Или что там ещё мне внушал Макки за стойкой бара на Камфуни?
– А, маркиза, – услышала я за спиной напряжённый голос моего старого знакомого. – Неужто пришла позлорадствовать над стариной Макки?
Я оторвала взгляд от снимка, где вол вспахивает плугом землю, и посмотрела на Берта. И невольно рассмеялась. Стоит на двух ногах твёрдо, а вот на руку ниже локтя наложен гипс.
– Макки, что с тобой? Дай угадаю. Ты опять нырял в бассейн. На этот раз к гаремным дивам ормильского сатрапа, да?
– Типун тебе на язык, зазнайка, – с загадочной усмешкой огрызнулся он. – Я бы тогда не то, что без руки – без головы остался. Не надо мне таких приключений. А рука – это так, производственная травма.
– В каком смысле?
– С дерева упал, когда снимал закат над кукурузным полем.
– И как же ты потом работал?
– Никак. Собрал вещи и рванул на аэродром, подальше от дремучего сарпальского края, поближе к аконийской медицине. А то эти ормильские дикари грозились срастить мне кости заклинаниями и соком того самого дерева, с которого я упал. Вроде как, меня лесные духи прокляли за неуважение к местной растительности, по которой можно лазать только обезьянам. Да ну их, этих ормильцев. Я для них отснял и так достаточно материалов. Пусть сатрап радуется, что хоть кому-то здесь интересно посмотреть на его захолустье.
Тут Макки многозначительно окинул взглядом зал, по которому прохаживалась только парочка посетителей и, словно оправдываясь, сказал:
– Просто выставка уже неделю работает. Аншлаг был в первые дни.
Да? А вот моя выставка длилась три месяца, потому что её постоянно продлевали из-за неутихающего интереса публики. Но не буду говорить об этом Берту и расстраивать его ещё больше. Тем более, не моё мастерство тому было виной, а рекламная кампания в виде газетных статей обо мне и принце Адемаре.
– Ну, так что, маркиза, – неожиданно сменил тему Макки, – расскажешь мне, какой я бездарный фотограф? Прочитаешь лекцию про технологию цветной съёмки? Разнесёшь в пух и прах мои работы? Ну, давай, начинай разбор полётов, я готов.
Я взглянула на смиренную физиономию Макки и сказала:
– Да ладно тебе прибедняться, Берт. Всего лишь пару лет активной практики, и ты всему научишься сам. Лучше скажи, как тебя вообще уговорили поехать в Ормиль.
– Чеком на кругленькую сумму, конечно же. От тебя же трудоустройства при дворе не дождёшься, вот и приходится крутиться. Кстати, когда там твоя свадьба с принцем? А то надоели уже ваши физиономии в каждой газете. Что ни колонка светской хроники, то целый разворот сплетен о вашей сладкой парочке. Хватит интриговать верноподданных, люди хотят торжества с белыми голубями, конным экипажем и фейерверками.
– Люди могут дождаться Дня Согласия и там вдоволь насмотрятся на фейерверки, – попыталась я отшутиться.
– Что-то ты хитришь, маркиза, – лукаво сощурился Макки, – точно хитришь.
Хитрю? Не то слово. А что мне ещё остаётся? Не срывать же с себя маску невозмутимости, чтобы показать глубоко запрятанные под ней чувства и мысли.
– Берт, если ты набиваешься в кандидаты на должность свадебного фотографа, то зря. Место уже занято.
– А, – обрадовался он, – так значит, дата уже назначена, голуби откормлены и кони запряжены? А почему нигде не писали про помолвку? Где твоё обручальное кольцо?
Он опустил глаза, видимо, в надежде углядеть огромный бриллиант у меня на пальце, но я предусмотрительно спрятала руки за спину и ответила:
– Макки, если честно, ты последний человек, с кем бы я хотела обсудить свою личную жизнь. Я, между прочим, не забыла, как ты собирался шантажировать меня старой фотографией.
– Ой, да ладно тебе. Кто старое помянет… ну ты в курсе. К тому же, если твой будущий муж наградил твоего бывшего любовника орденом Верности, то совет вам да любовь. Аконийское королевство таких раскрепощённых нравов ещё не знавало.
– Макки, не завидуй. Тебе мимолётная связь с графиней Монизонской ордена точно не принесёт.
– А ты откуда знаешь про Виви? – неподдельно удивился он.
– В баре на Камфуни ты мне сам рассказал о вашей с ней интрижке, горький ты пьяница.