Домой заторопился Димка. Как я его уговаривала побыть еще пару деньков в Москве! Отлежаться. А на третий – съездить на Красную площадь, сходить в цирк на Цветном… Все детство я мечтала увидеть диких зверей – тигров и львов. И еще воздушных гимнастов. Цирк вообще был моей сладкой мечтой.
Но Димка торопился домой. Волновался за тещу и за работу. К тому же из общежития нас попросили. Я сбегала в магазин и купила – вот повезло! – свежий торт «Фруктовый» и бутылку сухого вина – отблагодарить ту славную женщину, работницу нашей гостинички. Мне очень хотелось этого торта – глянцевого, блестящего, с розоватым желе и прозрачными, янтарными цукатами. Но денег у меня уже не было. Все деньги ушли на похороны и поминки.
Ну что ж!.. Я облизнулась, понюхала этот прекрасный торт и… только вздохнула.
По дороге домой мы почти не разговаривали. Димка дремал, а я смотрела в окно и боялась. Что ждет меня там, дома? Одно было ясно: ничего хорошего.
Ну что ж, будь что будет! Сама виновата – сама и отвечу!
Господи, я опять виновата!.. И опять перед всеми: перед Димкой, перед соседями и незабвенной Полиной Сергеевной.
По дороге от остановки к дому мы, слава богу, никого не повстречали.
Я долго возилась с замком, он давно заедал. Но я еще и тянула время. Оттягивала, так сказать, время казни.
Ну и наконец мы вошли. В доме было холодно – печь-то никто не топил. Димка испуганно посмотрел на меня:
– Как же там мама? Что, тетя Надя рехнулась? Холод какой!..
Я молчала. Мы отворили дверь в зал, и Димка увидел зеркало, затянутое черным бабы Маниным платком.
Он посмотрел на меня:
– Что это, Лида?
Я только пожала плечами:
– Это траур, Дима. Наверное, так.
Он все понял. Точнее, сначала не все. Он не понял, что с похорон я смоталась. К нему. А поначалу он стал возмущаться, что я его не известила.
Я вяло оправдывалась:
– Ты был в Москве, потом заболел. Адрес я твой сначала, до телеграммы, не знала. Ну и так далее.
И тут дверь распахнулась и ворвалась тетя Галя. Заорала с порога:
– Лидка, слышь! Все было отлично! Маманьку твою похоронили честь по чести! И батюшка отпел хорошо – дай ему боже! И яму мужики быстро вырыли – земля-то уже потекла, подтаяла. А если б в феврале, а, Лидк? Да не дай бог! И по́минки прошли хорошо! Еды всем хватило и водки хватило. Дядя Вася Калинкин нажрался в… Да кто удивился? Он так всегда! И Танька Пронина ужралась! И песни запела!
Тетя Галя хихикнула.
– Но я за Польку слова сказала! – продолжила она свой рассказ. – Помянули – все честь по чести! Пусть спит спокойно твоя блудная мать!
Я кивала и благодарила. Тетя Галя шарила глазами – видно, ждала из столицы подарков.
Поняв, что подарков не будет, наконец убралась.
Димка сидел на табуретке и молчал. Смотрел в стену.
– Обедать будем? – спросила я. – Сейчас картошки нажарю, консервы откроем…
Он не ответил. Молча встал и молча вышел во двор.
Сел на крыльце и закурил.
Я вышла к нему. Димка плакал. Ну и я, стерва, не удержалась:
– По теще горюешь?
Он поднял на меня глаза и мотнул головой:
– Нет, Лида. Горюю я по тебе. И еще по нашей семейной жизни.
– Да ладно тебе! – ответила я небрежно. – Пошли лучше в дом! Сидишь тут… на сыром. Зря я тебя, что ли, выхаживала?
Я попробовала шутить. Но… Димка меня не услышал.
Он молча кивнул, встал со ступеньки и прошел в дом. Я бросилась за ним. «Господи! Пронесло! Слава богу!» – подумала я.
Мой муж подошел к шкафу, открыл его и начал выуживать свои вещи.
– Постирать? – спросила я неуверенно.
Он молчал. Потом взял рюкзак, покидал туда шмотки и наконец, тяжело дыша, опустился на стул.
Поднял на меня глаза. Я стояла, прижав к груди полотенце – ни жива ни мертва.
– Дим! Может, баньку? – робким и дрожавшим голосом спросила я, понимая, что происходит.
Димка встал, громко вздохнул и наконец произнес:
– Значит так, Лида! Чтобы ты не удивлялась – на развод я подам сам. Ты получишь повестку. Вещи свои я собрал. Поеду пока в совхоз и попрошу на время жилье – хоть в доме колхозника. Ты поняла? – спросил он, смотря мне в глаза.
Я что-то залепетала, бросилась к нему, упала ему на грудь и заревела.
Он решительно отодвинул меня и снова спросил:
– Ты все поняла, Лида?
Я, кажется, закричала.
Хватала его за руки, пытаясь удержать. А он вырывался и отталкивал меня.
Помню, что я голосила:
– Что я сделала, Дима? Объясни! Умоляю тебя! В чем провинилась? За что ты бросаешь меня? За что презираешь?
Еще я кричала, как сильно я люблю его, что он для меня – единственный человек на всем свете, что я одинока и несчастлива, что я делала для нее все, что могла. Но… Полюбить ее я не смогла! Но разве в этом мое преступление?
– Значит, ты ничего не поняла, Лида, – вздохнул Димка. – Ну хорошо! Я тебе объясню. Точнее – постараюсь тебе объяснить! Ты сядь и успокойся, Лида, – увещевал он меня, – иначе у нас ничего не получится.
Я быстро кивала, присела на край табуретки и неотрывно смотрела на него как на икону.
