– А вот так! – припечатала я. – Не хочу, и все! В нашей с ним жизни было столько лжи за последнее время, что так я его возвращать не хочу!
– А по-доброму он к тебе не придет… – дрогнувшим голосом ответила Галя.
– Да и черт с ним! – рассмеялась я. – Не больно-то и надо!
Через час я тетю Галю спровадила – надоела.
Легла спать. Но не тут-то было! Рвать начало меня так сильно, что я, кажется, потеряла сознание. Очнулась на полу, с рассеченной губой.
Посмотрела на себя в зеркало и ужаснулась: опухшая рожа, заплывшие глаза, разбитая губа, растрепанные патлы… Страшное зрелище, жуткое! Деток только пугать.
Умылась я и рухнула в кровать. И заревела. Боже, как же мне было плохо! Пожалуй, так плохо мне еще не было. А я ведь, можно сказать, чемпион по таким ощущениям.
Наревелась, навылась в голос, в который раз радуясь отсутствию соседей и наконец уснула.
Встала с такой головной болью, что завыла опять. А тут снова нарисовалась соседушка Галя – стучит в дверь, колотится:
– Лидка! Ты как?
Стоит на пороге – в руках банка с чем-то мутным и страшным:
– Что это, Галь?
Смеется:
– Рассол! Выпей, Лид! Полегчает!
Ну и хлебанула я от души – так, что по ночнухе текло. И вправду, стало легче! Совсем отпустило. И тошнота ушла, и голова просветлела, и руки с ногами задвигались… Ожила!
Галя покудахтала и удалилась. Точнее, я ее снова выставила.
И принялась за уборку. Оттерла все так, что изба моя скромная аж заблестела! И окна помыла – хотя рано, конечно. И холодно очень. И занавески наши хилые и выгоревшие простирнула. И пыль везде вытерла – хотя какая у нас пыль? Деревня! Пыль только летом, от цветущей липы, березы или когда долго нет дождя – тогда поднимают пыль коровы, идущие на реку мимо домов.
И белье поменяла, и кастрюли все перетерла. И даже люстру помыла – дурацкую пластмассовую «Каскад» – типа хрусталь. Люстру эту приперла Полина Сергеевна: «Ах, это так модно! – щебетала она. – Это так трудно достать! Прям натуральный хрусталь!»
А «хрусталь» этот давно потускнел и пожелтел – ясно что подделка, дерьмо. Все настоящее не тускнеет. Только подделка…
Как и Димкина любовь – пожелтела и сдохла…
Домик мой хилый засиял, засверкал! Даже настроение мое улучшилось. Я даже замурлыкала что-то себе под нос. Правда, потом одумалась: и чего тебе весело, Лида? У тебя все хорошо? И давно? И муж тебя не оставил, и на аборт тебе через пару дней не идти?
Села я и задумалась. Ладно, выдюжим. Ты же сильная, Лида!
Только вот сильной я себе уже не казалась…
Никто не знает, какая я слабая… и какая… несчастная.
На аборт я пошла. Разумеется. Ну и прошло все, как… Как и должно было пройти.
Больно и страшно. Наркоз мне не дали – какой там наркоз? Наркоз давали за деньги. А здесь по направлению. Только укол анальгина в задницу. А я ничего, терпела. Зубами скрипела и терпела. Пусть, думала, мне будет больно! Чтобы на всю жизнь запомнить! И возненавидеть тебя, Дима, сильнее!
Осталась там до утра. Врачиха меня пожалела, наверное, видела, как я терплю и никого не кляну. Сделала на ночь снотворный укол – ну, я и уснула.
Утром проснулась – есть хочу. Да как! Смолотила и холодную пшенную кашу с комками, и яйцо, и хлеб с маслом. И просто хлеб – три куска. На корке была полоска плесени – а я ничего, смолотила! И два стакана какао. По три куска сахара в каждом.
И снова мне захотелось спать. Но меня подняли и велели валить. Хватит, мол, належалась. Тут таких, как ты, – вагон и тележка. Давай дуй домой.
Ехала я в автобусе и прям засыпала. А солнце так било в окна, что глаза не открыть. Светило по-летнему и, кажется, грело. Снег весь подтаял, по дороге бежали мутные и быстрые ручьи. Глина хлюпала под ногами, обнажая прошлогодние кляксы коровьего навоза, окурков и старых размокших газет.
Я добрела до дома, в сенях скинула сапоги и открыла дверь. В доме уже было холодно, но пахло чистотой и покоем. Я выпила чаю, согрелась и легла в постель. Решила – спать буду, сколько получится. День, два, четыре… и на все наплевать! У меня был больничный. И я уже была свободна – от всего: от школы, учеников, уроков и педсоветов. От своего, уже бывшего, мужа. От Полины Сергеевны.
И от своего нерожденного ребенка…
О котором я пообещала себе никогда не думать и не вспоминать.
Ни минуты в это не веря…
Но… я постараюсь! Я же сильная, да?
А спустя три дня снова пришла Галька. И я… запила.
Пила я три месяца. Без просвета. Каждый день. Галькин самогон. Портвейн из нашего магазина. Водку, принесенную соседкой Танькой, – помянуть «всех покойничков». Кого – не уточняла.
Я пила. И ничего не понимала. Вообще. Зачем я пью? Зачем я живу? Зачем я вообще… родилась?
Остановилась, лишь когда увидела повестку в суд. На развод.
«Предварительное заседание» – было написано там.
Предварительное? Что это значит? Примирение? Точнее, попытка? Нас, молодых супругов, собираются при-ми-рять?
Примирять мерзкую и злобную бабу, пьющую и загубившую свое дитя, и изменника мужа, живущего с другой женщиной?
Ха-ха! Просто смешно! Попытка воссоединения семьи! А самой семьи давно нет! Есть предатель – мой муж. Точнее, два предателя: он и я.
