Два часа катер медленно полз, продавливая море кормой и тыча носом в звёзды. Мне было ясно, что если усилится волненье, если подует встречный ветер, если случится любое «если», мы не дойдём. По сути дела жизнь команды, раненых и пассажиров висела на волоске. Все усилия, которые могли приложить я и команда, если и влияли на возможность спасения, то очень незначительно. Вообще не влияли. Я стоял у штурвала и, сверяясь с компасом, пытался выстроить маршрут так, чтобы волны не били в борт. В общем, я занимался простейшей геометрией в приложении к реальной ситуации. Для того чтобы нам хватило горючего, я должен был двигаться по прямой к Геленджику. При этом я был вынужден забирать немного южнее для того, чтобы нас не ударяло под прямым градусом в борт.
Занимаясь этими маневрированиями, я постепенно всё яснее сознавал, что шансы дойти до берега съедаются гораздо быстрее, чем мили до заветной базы. Помимо осознания того, что стёкшиеся атмосферные и технические обстоятельства играют против нас, помимо нарастающего ощущения, что при таком медленном и кривом движении горючего не хватит на дорогу, ко мне стал приходить страх любой неожиданности.
Я представил себе, что нам встретится такой же самолет торпедоносец, как тот, которого мы недавно победили. Я подумал, что наш курс может пересечься с курсом быстроходной десантной баржи немцев, хоть это было бы совсем невероятно. Мой рассудок, бывший до сих пор моим союзником, теперь рисовал одну картину беспросветнее другой, и в финале всех сценариев была гибель.
Я моряк неробкого десятка. И до и после в моей жизни случались сражения с превосходящими силами противника. Никогда я не трусил, ни боялся, ни пасовал. А вот теперь…. теперь я незаметно для себя потерял уверенность. Я не заметил, как надежда куда-то делась, куда-то исчезла. Её место занял страх: самый обыкновенный, противный и обычный. Я начал бояться. С каждой секундой я боялся все сильнее. Каждое движение мысли добавляло сил моему страху, и он рос буквально на глазах. Никто не видел этого, никто не замечал, потому что все были заняты своим делом, или страдали от ран. Но внутри одного члена экипажа, внутри самого главного члена экипажа, внутри командира катера, внутри меня – творилась самая настоящая паника.
Если бы я дал ей выйти наружу, хоть на секунду! Взял бы да сказал: «Ситуация не в нашу пользу», или: «Не доплывем мы до базы», или еще чего брякнул. Тут я понял, что единственное моё правильное действие: молчать. Вот я и молчал. Молчал, и пытался справиться с направлением волны, с маршрутом и с собственным страхом одновременно.
Постепенно я уступил страху, и окончательно начал бояться. Я уже ничего не делал, кроме того, что боялся каждого следующего мгновения. Я боялся лишний раз пошевелиться. Мне стоило невероятных усилий даже держать штурвал. Если бы кто-то видел, как малодушен был я в тот момент! Никто не видел. Но я… я был тем самым человеком, который до трясения в костях боится беззащитности своего корабля, боится надвигающейся и неминуемой смерти всем членам экипажа, всем раненным и спасённым.
Тут радист сообщает: «Из полученных донесений командиров катеров следует: оба катера вернулись на базу. Потерь нет». Запрашивают мои координаты, а я их из себя ели выцеживаю, потому что боюсь. Даже говорить боюсь! Шепчу координаты. Радист три раза переспросил.
Нет, чувствую, нельзя так. Молиться, что ли начать? Вот до какой дикости дошло. Я молиться не умею, и никогда мне такая глупость в голову не приходила. Тогда я как взял, да как запел гимн Советского Союза:
«Союз нерушимый республик свободных
Сплотила навеки великая Русь!
Да здравствует созданный волей народа
Великий могучий Советский Союз!
Славься Отечество наше свободное,
Дружбы народов надёжный оплот…»
Смотрю: вся верхняя команда гимн подхватила! Спасённые запели! Даже раненые губами шевелят. Может быть, ты не поверишь мне, но иначе как чудом, то, что случилось, я назвать не могу. Море утихло, болтанка прекратилась, и ветер как даст нам в спину! Как даст! Если бы мы под парусами шли, полетели бы как птицы. Но и так хорошо: добавил ветер ходу. Ничего, не переворачиваемся. Повеселело.
Так да сяк, а только к утру прошли мы Геленджик и вскоре уткнулись в берег Мезыби. Наш катер подняли, и начался ремонт. Пробоина в кормовом отсеке оказалась здоровенная. Метр в диаметре. Все, конечно стали нас поздравлять. Потом я отсыпался двое суток подряд, и меня наградили орденом.
Батя как услыхал эту историю, причём изрядно преувеличенную, так и решил, что я герой. На самом-то деле ничего героического. Просто плаванье выдалось насыщенное, ну и повезло. Он-то на севере не меньше моего хлебнул, и воевал не хуже на своей посудине. Так, что я эти разговоры про героизм – за шутку принимаю. Мы все одинаково немца били. Каждый человек изо всех своих сил.
