Немец тоже не дурак: завёлся и помчался взлетать. Эх, думаю, зря боцман не потерпел, а с другой стороны они и так бы взлетели. Не могли они не заметить, как мы на них несёмся!
Взлетел самолёт. Я за ним по инерции иду. Куда там! Разве догонишь? Эх, думаю, вспугнул боцман удачу! Злюсь на него в душе, хоть сам понимаю, что зря. Вдруг вижу: немец-то рассердился пуще моего. Разворачивается для атаки. Сразу даю команду: «Приготовиться к бою!» – и на полном ходу иду на сближение. Савойя прицеливается и открывает по нам огонь из всех пушек. От самолета отделяются светлячки выстрелов, а на воде вырастают такие вот фонтанчики.
Понимаешь, Люба, ощущение такое, будто расшевелил осиное гнездо. Торпедоносец Савойя – отличная боевая машина. Четыре двигателя, четыре скорострельных мелкокалиберных пушки. Еще у него есть бомбы и две торпеды на борту. По всем параметрам он сильнее меня. У нас против него только один крупнокалиберный пулемёт, где Паганини стоит, я за штурвалом, шесть моих членов экипажа, двести лошадиных сил двигателя и скорость не больше семидесяти пяти километров в час. У него-то скорость до четырехсот! У него возможность маневра в трёхмерном пространстве, а у меня только в плоскости. Он в таком преимуществе, что кроме надежды у нас опять ничего нет.
Есть! Есть, Люба! Пилот Савойи, видимо, оценил свои и мои возможности, он взвесил плюсы ситуации, и подумал, что все козыри на его стороне, да забыл про то, что я прав, а он неправ, про то, что это он пришёл на мою землю, а я её защищаю. Он не заметил того, что у меня на катере каждый человек как личность в сто раз больше, чем каждый член его экипажа. Вот, чего он, Люба, не знал. И я этого не знал и не думал об этом. Но оно было!
И вот идём мы встречным курсом лоб в лоб. Савойя стремительно приближается и лупит со всех стволов по воде. Боцман берёт на прицел самолет. За ним стоит наш радиоэлектрик с запасной лентой. Они вдвоём перед моим взглядом. В полный рост. Стоят, и каждая пуля из Савойи, это их пуля.
Савойя уже явно прицеливается, чтобы убить их: Боцмана-Паганини и молоденького электрика. Я резко бросаю катер вправо. Понимаю, что боцман за это будет на меня в обиде, но пули, которые лились из Савойи, не попали в него! Выходит, очень вовремя я рванул катер в сторону!
Самолет пролетает прямо над нами. Боцман разворачивает турель, пытаясь достать улетающий самолёт. Поздно. Лента закончилась. Пулемёт замолчал. Электрик подаёт Паганини новую ленту, а на катере в это время глохнут моторы.
Мы потеряли ход и катер встал. Оборачиваюсь, и вижу: над машинным отделением куча пробоин. Оказывается, разворачивая катер, чтобы спасти боцмана и электрика, которых я видел, я подставил под пули машинный отсек, который был у меня за спиной. Запрашиваю машинное отделение. Старшина первой степени Евдокимов отвечает: «Щас! Щас поедем!»
Не задумываюсь, что это значит, а верю механику и мотористам как себе. Мы все друг другу верим. Я позже узнал, что Евдокимов намотал на пальцы перебитые тросики управления газом и оборотами. Я позже узнал, что мотористы запустили двигатели, превозмогая полученные ранения. Быстро и не сговариваясь, они сделали то, что от них зависело. Они дали катеру ход, чем и спасли нас всех. Катер пошёл! Да еще как пошёл! Понёсся!
Разворачиваюсь. Если быстро двигаться навстречу самолёту, то время моего нахождения под обстрелом сокращается. Его же не сокращается, потому что боцман может вертеть свой пулемёт вперёд-назад. Тут наше преимущество.
Вот еще, Люба, важный нюанс: пока фашист разворачивался, он заметил, что мы потеряли ход, и решил, что мы теперь неподвижные. Это главная его ошибка! Если бы каждый у нас на катере сидел и ныл, они бы нас утопили. Если бы мы не чувствовали себя все как одно, я бы не рассказывал тебе эту историю, но я стою перед тобой живой и говорящий. Потому и думаю, что в тот миг решалась наша судьба. Решалась без оглядок на прошлое, но прошлым построенная и в сегодняшний день задвинутая.
Пока мы были без движения, пилот Савойи оценил ситуацию по-своему. Он решил атаковать нас, как неподвижную мишень. Меря весь мир по себе, он подумал, что мы уже не сможем…. он решил, что самое время нас бомбить.
От самолета отделились три бомбы. Паганини завел свой инструмент, и началась жесткая пулеметная дробь. Бомбы рвутся на том месте, где мы только что стояли. Ха! Это уже в трехстах метрах от нас! Веду катер и слышу, как на носу громко ржёт электрик, который стоит с запасными лентами. Думаю: «Чего это ему так смешно?»
Самолет опять пролетает над нами, но боцман всаживает крупнокалиберные пули ему в брюхо, прямо между поплавков. Мне видно, как они влипают в днище. Раз, два, три… всё! Машина, обладающая перед нами всеми преимуществами, оказалась поражённой. Мы победили её!
