В железных кастрюлях грелась вода и Милюль осенила догадка: если трубки засунуть в воду, то они обязательно разбухнут и помягчают! Она взяла все, лежащие на столе пакеты и высыпала серые трубки в одну из кастрюль. Вода в кастрюле перелилась через край и зашипела на раскалённой плите.
– Ой, как много тут воды! – подумала вслух Милюль – как бы огонь не загасить!
Схватив висящий на стене здоровенный половник, Милюль пустилась спешно вычерпывать лишнюю воду из кастрюли и выливать её в набитую луковицами раковину. Когда вода в кастрюле понизилась до безопасного уровня, Милюль вдруг задумалась: что же теперь надо делать с этими самыми луковицами? Взяла одну, покрутила её так да сяк, содрала промокшую снаружи коричневую шелуху. Без шелухи луковица выглядела довольно аппетитно. Не долго думая, Милюль взяла, да и впилась зубами в блестящую луковую перламутровость.
Лук был не горький. Он вообще не горький. Он ядрёный на самом-то деле, но этот был особенно ядрёным. Ядрёность луковая моментально наполнила рот, кинулась в нос и в мозг! Слёзы так и брызнули из Милюлиных глаз. Проглотив отгрызенное, она широко открыла рот и несколько раз резко выдохнула. Не помогло. Тогда Милюль пальцем залезла в одну из стеклянных банок, зацепила прохладное красно-коричневое месиво и отправила его в пылающую пасть. Полегчало. Милюль ещё несколько раз попробовала содержимое банки. Это было тушёное мясо, точнее фарш, вполне пригодный для еды.
Милюль съела всё, что было в первой банке, и уже перешла на вторую, когда вспомнила про серые трубки, варящиеся в кастрюле. Заглянула в кастрюлю.
Густо помутневшая вода уже закипала, и её уровень опять показался девочке опасно высоким. Она вновь зачерпнула лишнюю воду и обнаружила, что серые трубки не варятся, делаясь мягче, а довольно подло растворяются, превращая воду в белёсый кисель. Милюль схватила большую дырявую черпалку и выловила несколько склизких остатков серых трубок.
Трубки выкатывались через края и плюхались обратно, в кастрюлю. Некоторые позволяли донести себя до пустого кухонного стола и вываливались на столешницу, распространяя вокруг себя премерзкие лужи.
Изгадив почти всю столешницу, Милюль возмутилась:
– Что за гадость! И зачем я это всё делаю?.. Разве такое можно есть?
Она схватила со стола одну из трубок, но та выскользнула между пальцев. С четвёртой попытки девушке удалось донести неизвестную еду до рта и зацепить зубами. Твёрдая начинка легко крошилась, а обволакивающая её скользкая субстанция имела привкус сырого теста. Не могло быть сомнения: получилась несъедобная гадость.
Без всяких надежд на улучшения, Милюль заглянула в кастрюлю и увидела, что в кипящей там серой массе трубки вовсе растворились. Зачерпнув большой ложкой бурлящей серости, она попробовала её на вкус и тут же обожглась. Выплюнула горячую безвкусицу, в отчаянии бросила ложку и, схватившись обеими руками за обожжённый рот, завыла.
Тут и вошёл пожилой капитан. Тот, который «батя», с бородой. Он оглядел кухонное разорение, заглянул в обе кастрюли (с кипящей чистой водой и с бурлящей серой гадостью) оценил заваленный склизкими трубками стол, мокрые луковицы в мойке, а также банки с фаршем и без. Укоризненно взглянул на Милюль и спросил:
– Нарочно бедокуришь?
– Нет! – отчаянно замотала головой Милюль – мне сказали кашеварить, а как – не объяснили!
– Ступай на корму – велел старый капитан – я уж за тебя докашеварю, а ты поглядишь, как рыба идёт. Сама же хотела.
Никак не припоминалось Милюль, чтобы она хоть когда-нибудь хотела смотреть как «идёт рыба». Насколько она знала, рыба в принципе никак не может «идти». Но и спорить со старым капитаном было не к месту. Она задумалась только на миг: надо ли выражать ему свою благодарность? Решила всё-таки выразить и, присев в книксене, сказала:
– Очень вам благодарна!
Капитан, оправдывая её сомнения, выпучился удивлённо и настороженно, потом вздохнул, махнул рукой и буркнул, отворачиваясь:
– Иди уже.
Топая по железным ступенькам, Милюль выбежала на палубу, прошла на корму, где тарахтела и скрежетала лебёдка, вытягивая из реки большую сеть. Сеть переваливала через борт подвижную искрящуюся массу. Пахло водой. Очень сильно пахло водой. Самой эссенцией воды, её духом… рыбой пахло. Два матроса в брезентовых ветровках и огромных сапогах, стоя по краям бункера, виртуозно перехватывали ползущую из воды сеть. Третий, орудуя деревянной лопатой, подгонял вываливающуюся из сети рыбу, а та, серебрясь неисчислимым множеством боков, лилась и лилась бесконечным живым потоком.
У Милюль даже дыхание захватило от такой красоты. Дремавший до поры голод проснулся и зашевелился во всём теле, и слюни потекли из открытого в восторге рта. Один из матросов глянул в её сторону, добродушно улыбнулся в бороду и крикнул второму:
– Игнатий, смотри, как наша Любаня обалдела!
– Хороший улов! – отозвался Игнатий, не расслышавший товарища сквозь грохот лебёдки и плеск бесконечного множества хвостов.
