Вода упругим толчком встретила её и расступилась, впуская в себя. Холодная, она обожгла лицо и кисти рук. Морозным потоком устремилась за шиворот и сомкнулась над ней. «Сейчас я буду тонуть – подумала Милюль – должно быть, это очень неприятно». Будто подтверждая эту догадку, вода хлынула в нос и рот. Она обожгла бронхи, скручивая их в болезненные жгуты. Ужасом вода ворвалась в самый мозг тонущей девочки и мгновенно парализовала волю. Милюль видела свою тень, движущуюся рядом, в желтоватой мути. Она видела пузыри воздуха, покидающие её. Чувствовала, как они, словно прощаясь, мимолётно щекочут щёки и уходят вверх. Безвозвратно. Навсегда. Милюль стало больно и очень обидно за что-то. Крайняя степень одиночества навалилась на неё неизмеримой массой, но очень быстро унеслась вслед за пузырями. Стало всё равно. Вместе с гигантским равнодушием наступил конец и обиде. Обида перестала жить в её душе, и одиночество удалилось, как нечто мелкое и бессмысленное. Следом так же уменьшилось и растворилось равнодушие. Что за равнодушие такое? Нет никакого равнодушия. Всё прекратилось.
– У Милюль выросли ноги. Довольно длинные. Гораздо длиннее рук. Хвост всё же оставался привычнее и удобнее ног, поэтому ноги, хоть и выросли, но непонятно зачем. Изредка Милюль ими дёргала. Что ещё с ними делать? И думать о них нечего.
Задуматься о себе заставляли растущие руки. Но чтобы задуматься, надо остановиться, замереть неподвижно среди толстых стеблей и изобильной ряски, там, где никто тебя не заметит, не съест. Она задумывалась о руках. Висеть неподвижно и думать значительно удобнее, если при этом зацепиться рукой за стебель, или облокотиться о твёрдое дно. Руки не только требовали, чтобы о них думали, но и оказывались очень даже полезными для того, чтобы думать о них, о руках.
Какой-то замкнутый круг получался. По большому счёту выходила полная бесполезность. Надо было бы так простроить ход мысли, чтобы вырваться из замкнутого круга. То есть мысли о руках не должны заставлять её, Милюль, замирать в убежищах. Эти мысли должны происходить как-то иначе и тогда они позволят додуматься до чего-то ещё. Или начать с рук? Может быть надо проследить, чтобы руки не только позволяли зацепиться за что-либо, но и что-то ещё такое совершить? Но если не зацепиться, то думать об этом катастрофически нельзя. Вынесет на открытое место, а там того и гляди, тебя кто-нибудь съест, пока ты в задумчивости. Всегда надо спешить, чтобы оставаться в живых. Так и вертелась её мысль, не находя никакого проку ни в ногах, ни в руках, ни в думах о них.
Древнегреческий мудрец Сократ однажды заявил: «Человеческое сознание вечно будет направлено на осознание самого себя во вселенной и так же вечно эта цель будет недостижима». Он говорил о человеческом, потому как сам был человеком, а не раком. Ему и невдомёк было, что каждое живое существо на Земле, не взирая на объёмы своей памяти и силу интеллекта, обязательно впадает в такой же замкнутый поток.
Разница между нами, раками и лягушками состоит лишь в количестве приводимых аргументов и отвлечённых образов, кои никакой пользы не приносят, а лишь ещё больше запутывают мыслящего.
Для примера можно сравнить человека и медузу. Осознавая себя, человек может вспомнить трёхколёсный велосипед с красивым сиденьем, окружающие его детство пейзажи и ситуации. Медуза может вспомнить солнечные блики на воде и… и всё. Нет у неё ни ситуаций, ни велосипедов. Но, не смотря на это, результат потуг её мысли оказывается, как правило, таким же, как у «царя природы». Повертев себя так и этак в окружающей вселенной, прикинув соотношение величин, продолжительностей, случайностей и прочего, медуза приходит к такому же выводу, что и среднестатистический человек: «Хватит вспоминать. Надо жить дальше». По сути дела результат этого процесса называется: «Ничто».
Конечно, есть уникальные личности, которым удалось прорваться сквозь замкнутый круг пустых мыслишек и жизненных необходимостей. Этим уникумам удалось систематизировать химические элементы, расщепить атом, построить космические ракеты и даже красиво разукрасить матрёшки. Но даю клешню на отсечение, даже эти люди порой смотрели на вселенную, сравнивали себя с нею и пытались осознать неосознаваемое. Рано, или поздно, каждый из тех, кто смог прорваться сквозь бесконечный шквал условностей, домыслов и баек наподобие тех, которые я рассказываю вам, приходили к той же мысли, которую изначально знает каждая кристаллическая частичка кварца, называемая песчинкой: они говорили себе: «Я – песчинка во вселенной».
Тем не менее, мы с вами знаем: Ломоносов, Менделеев и Циолковский – потому и незаурядны, потому и вышли за пределы общепринятого, что нашли отгадку неразрешимого и помогли другим расширить мир.
