Она начинает плакать на моем плече, всхлипывает. Она сдалась, наркотик тоже сдался, выжидаю еще минуту, чтобы убедиться в своей победе. Поворачиваюсь к двери, вывожу в коридор. Мы идем к лестнице. Возобновляются вопли привидения и хихиканье. Я держу Лилли, она плачет, мы спускаемся по лестнице медленно, осторожно, если я отпущу ее, она упадет. Она сломлена, растеряна, под кайфом, не понимает, что происходит. Если я отпущу ее, она упадет.
Мы спускаемся в подвал, идем сквозь вонищу, выходим на улицу, в ночь. Обходим вокруг здания. Фургон стоит у фасада.
Хэнк выходит, идет навстречу нам.
Она в порядке?
Нет.
Он открывает дверь.
Ничего, мы быстро домчимся.
Я усаживаю ее.
Спасибо тебе.
Он закрывает дверь. Я сажусь, обнимаю Лилли, она плачет у меня на плече.
Линкольн оглядывается, смотрит на нас.
Крэк?
Да.
Он кивает, больше ничего не говорит, отворачивается. Хэнк открывает свою дверь, садится за руль, и мы отъезжаем от заброшенного дома. Хэнк разгоняется до предела, в рамках дозволенного, конечно. У Лилли начинается отходняк. Она дрожит, покрывается испариной, то теряет сознание, то приходит в сознание. Когда она в сознании, глаза широко раскрыты, в них тревога. Она не может ни на чем сосредоточить взгляд, мигает, мигает без остановки, лицо искажается. Она что-то бормочет про свой пакет с крэком, про огонь, про человека из Атланты, который придет за ней. Если не бормочет, то плачет. В бессознательном состоянии она стонет и дергается, как будто по телу пробегают слабые разряды тока. Ноги дрожат и вытягиваются, руки сводит судорогой, она сжимает мою рубашку так сильно, что того и гляди порвет. Иногда она выкрикивает разные непотребства, словно у нее синдром Туретта, вроде – трахнуть тебя, ублюдок, эта чертова сука, на хер твою мать. Я сижу, держу ее. Разговариваю с ней, хотя знаю, что она не слышит. Даже придя в сознание, она ничего не понимает, кроме того, что был кайф – и больше нет. Отходняк продолжается. Я держу ее. Я просто хочу вернуть ее.
Мы съезжаем с автострады на дорогу, которая ведет к клинике. Тут у Лилли проскакивает проблеск понимания, она осознает, где мы находимся. Вцепляется в мою руку, ее ногти впиваются мне в кожу, она смотрит в мои глаза, ее глаза наполняются страхом, и впервые за всю дорогу она говорит нечто осмысленное.
Я боюсь.
Тебе нечего бояться.
Я боюсь, Джеймс.
Все будет хорошо.
Я не хотела этого делать.
Я знаю.
Просто не смогла удержаться.
Все позади.
Я боюсь.
Мы уже дома. Все будет хорошо.
Мы подъезжаем к главному входу. Фургон останавливается. Хэнк и Линкольн выходят, Линкольн открывает заднюю дверь, я помогаю Лилли выйти.
Линкольн говорит.
Мы поместим ее в другое отделение.
Зачем?
На детокс.
Надолго?
Наверное, на сутки.
Вы уж там позаботьтесь о ней.
Постараемся.
Он подходит к нам, Лилли вцепляется в меня сильнее. Я говорю ей, что все будет хорошо, ей нужно идти, говорю, что люблю ее. Она начинает плакать. Я ласково подталкиваю ее к Линкольну, он придерживает ее с одной стороны, Хэнк с другой. Передав ее им с рук на руки, я смотрю на Линкольна.
Спасибо.
Он кивает.
Ложись спать. Спи сколько хочешь, а как выспишься, приходи ко мне в кабинет.
Хорошо.
Говорит Хэнк.
И не переживай за нее, все будет в порядке.
Меня прорывает.
Спасибо вам обоим, не знаю, как вас благодарить, спасибо за все.
Линкольн кивает, Хэнк говорит – брось. Они поворачиваются в сторону терапевтического отделения, ведут Лилли, которая шатается, снова что-то бормочет. Я смотрю им вслед, слезы текут из глаз, пытаюсь подавить рыдания. Я знаю, что она в хороших руках, я знаю, что с ней все будет в порядке, но видеть, как она идет этим путем, мне невыносимо, сердце разрывается, я готов умереть, чтобы она жила нормально. Я смотрю им вслед и плачу.
Они исчезают за дверьми терапевтического отделения. Я стою в одиночестве перед входом, уткнулся лицом в ладони и плачу. Холодно, темно, глубокая ночь, и мне ничего не остается, только плакать. Даю волю слезам. Оплакиваю ее и ее страдания. Я готов отдать жизнь, лишь бы она вылечилась. Готов был сегодня вечером, готов и в будущем. Если бы это ей помогло, я отдал бы жизнь за нее. Но я знаю, что это ей не поможет. Я плачу.
Перестаю плакать, захожу внутрь. За стойкой регистрации сидит женщина, мы здороваемся, я прохожу в отделение. В коридорах пусто и тихо, все спят. Дойдя до своей палаты, осторожно открываю дверь, бесшумно вхожу. Майлз спит, свет погашен. Я раздеваюсь, залезаю под одеяло.
Снова начинаю плакать.
Совсем тихо.
Думаю о Лилли и плачу.
Это все, что я могу.
Плакать.
Я сижу в комнате, Лилли тут же. У меня загруженный пайп в одной руке, бутылка в другой. Горелка стоит на полу между ногами. Курю, пью, жду, когда наступит забвение. Мне и хорошо, и гадко.
Старикашка тоже тут. Лилли ублажает его. Я сижу и наблюдаю за ними. Сижу и курю. Сижу и пью. Меня волнует только пайп. И еще бутылка. Перед ними я бессилен. Мне и хорошо, и гадко.
