После обеда Милочка Мэгги взяла Денни с собой за покупками, чтобы купить на ужин рыбы и овощей, черничный пирог, краску для яиц и сами яйца, чтобы покрасить к Пасхе. На улицах было непривычно много народу, и люди двигались медленно или стояли, сбившись в кучки, словно ожидая чего-то. Милочка Мэгги услышала, как один человек спросил другого, что случилось. Тот ответил:
— Говорят, мы вступили в войну, — и пожал плечами. — Но я точно не знаю. Сейчас болтают всякое.
И часа не прошло, как на улице появились экстренные выпуски газет. Первые полосы пестрели словом «Война», набранным шестидюймовым шрифтом.
— Война! — прочел Денни, гордясь тем, что нашел очередное слово, которое мог прочесть.
Это была правда. В час и тринадцать минут пополудни в Страстную пятницу, шестого апреля одна тысяча девятьсот семнадцатого года президент Вильсон подписал объявление войны. Президент также сделал заявление, гласившее: «Америка обрела себя».
Жители района сплотились, как это всегда бывало, если случался снежный буран или большой пожар, соседский ребенок оказывался изнасилован и убит каким-нибудь изувером или происходило еще какое-нибудь великое бедствие. Люди заговаривали друг с другом без формальностей и предисловий.
— Война — это ужасно, — заявила незнакомая Милочке Мэгги женщина.
— Да, — согласилась девушка.
— Но еще ужаснее то, что она начинается в день Господа нашего, в Страстную пятницу. И в час тринадцать. Это к несчастью, и от этого еще ужаснее.
— Война сама по себе ужасна, без примет, — заметила еще одна незнакомка.
Милочка Мэгги и первая женщина согласились.
Ближе к вечеру появилось первое доказательство того, что Америка вступила в войну. Дети на улице уже придумали играть в войнушку. Милочка Мэгги с братом наблюдали за ними в окно гостиной. Трое мальчишек примерно того же возраста, что и Денни, нашли своим самодельным клюшкам из спиленных ручек от метлы новое применение и целились во врага. Они выстроились в ряд. «Врагом» был трехлетний пацаненок в полном подгузнике, выпиравшем из коротких штанишек. Вместо немецкого шлема на голову ему напялили перевернутый детский горшок.
— Пиф-паф! — кричали мальчишки.
Малыш стоял, ничего не понимая.
— Ты умер! — проорал один из стрелявших.
— Падай на землю, ты, какашка! — крикнул другой.
Малыш стоял, плакал и мочился в подгузник от страха.
— Можно мне пойти поиграть? — спросил Денни.
— Нет! — запретила Милочка Мэгги.
— Почему?
— Потому что я так сказала.
— А
— Потому что, — Милочка Мэгги немного смягчилась, — сегодня день, когда умер Господь, и играть в такие игры в этот день не подобает. — Она задернула шторы.
Вечером, придя домой с работы (его переполняли теории насчет войны, которые ему не терпелось озвучить), Пэт с облегчением вдохнул запах жареной рыбы. Значит, дочь никуда не собиралась!
«Потому что ни одна женщина в здравом уме не пойдет на свидание, пропахнув жареной рыбой».
Пэт также почувствовал запах ладана, который Милочка Мэгги жгла на плите в жестяной крышке. Он решил, что это какой-то религиозный ритуал. (У его жены было заведено жечь ладан на религиозные праздники.) Знай он, что она жгла ладан, чтобы перебить рыбный запах, впитавшийся ей в волосы, он бы расстроился.
Милочка Мэгги собиралась на свидание с Клодом. Ее твердое убеждение, что она больше никогда его не увидит, сменилось еще более твердым убеждением, что она увидит его непременно. Это было как-то связано с объявлением войны. К тому же утром в церкви она поставила за это свечку. После ужина она переоделась.
— Значит, снова идешь гулять, — констатировал Пэт.
— Да.
— А как же мальчишка?
— Он твой сын, папа. Тебе следует хоть иногда самому о нем заботиться.
Когда Милочка Мэгги ушла, Пэт тоже собрался уходить. Ему хотелось с кем-нибудь поговорить о войне. Денни проследовал за ним от ванны, где отец мылся, до спальни, где он переодевался.
— Почему ты за мной ходишь?
— Потому что не хочу, чтобы меня оставили одного.
Стоя перед зеркалом и сражаясь с воротником под взглядом стоявшего рядом Денни, Пэт пристально посмотрел на лицо сына в зеркале. Он снова озадачился, откуда у мальчика рыжие волосы. Ни у Муров, ни у Мориарити в семье не было рыжеволосых. Рыжеволосым был Тимоти Шон. Пэту подумалось, что, может быть, сто или больше лет тому назад в Ирландии кто-нибудь из Муров сочетался браком или поразвлекся с кем-нибудь из Шонов, и в результате Денни передались рыжие волосы. Эта мысль почему-то доставила Пэту удовольствие.
«Я бы гордился, — подумал он, — если бы мальчишка вырос хоть наполовину таким же, каким был тот гад Тимми Шон, упокой, Господи, его душу».
Пэт повернулся и посмотрел на ребенка. Ресницы у мальчика не были светлыми, как это обычно бывает при рыжих волосах. У него были темные ресницы, как у матери, и материнские же глаза.
Пэту вспомнилась Мэри с младенцем на руках, как он сказал, что всегда хотел сына, чтобы с ним охотиться и рыбачить. Перед ним вдруг промелькнуло будущее.
