— Мама сказала, что мне не следует мешать любовь с верой, раз мне уже стукнуло тридцать. Так что Тимми подарил мне кольцо, и мы назначили дату свадьбы. Тогда я спросила его, в какой церкви он хочет, чтобы мы поженились, и он ответил, что в церкви Святого Томаса. И я тут же выпалила: «Это католическая церковь», а он ответил: «Разумеется». И я пошла напролом: «Так ты католик?» — «Разумеется». У меня комок в горле застрял, я расплакалась и спрашиваю: «Ох, Тимми, почему же ты мне раньше не сказал?» Знаешь, что он ответил?
— Нет.
— Он ответил: «А ты не спрашивала».
Лотти с умилением улыбнулась своим воспоминаниям и добавила с нежностью:
— Ох уж этот Тимми!
— Но ты бы вышла за него, если бы он оказался
— Но я же сказала тебе, что он был католиком.
— Но давай предположим…
— Нечего тут предполагать. Он был католиком.
— Но твоя мать не запрещала тебе выходить за протестанта.
— О, это была пустая болтовня.
Милочка Мэгги вздохнула. «Она даже не понимает, что я имею в виду». Но Лотти понимала.
— Очень жаль, что ты в него влюбилась.
— Да уж.
— Как долго вы были знакомы?
— Всего неделю, тетя Лотти.
— Всего неделю? Ты его забудешь.
— Если бы я только могла!
— Не волнуйся. Ты его забудешь.
— Тетя Лотти, ты
— Нет, не правда. Я так сказала, потому что сказать больше нечего.
Апрель уступил место маю, во дворе у отца Флинна расцвел куст сирени, и снова наступил День поминовения. Потом пришел июнь. Всю весну по вечерам после ужина Милочка Мэгги садилась у окна и ждала. Но Клод так и не появился. Она стояла у окна, высматривая почтальона, но писем от Клода тоже не было.
Милочка Мэгги жила надеждой; она убеждала себя, что Клод в армии, в траншеях за океаном, и не может отправить письмо. Неделя шла за неделей, и Милочка Мэгги убедила себя, что между ней и Клодом не было никаких разногласий, что спор про веру был просто дружеской дискуссией и что ей не стоило воспринимать все так серьезно.
«Мне не стоило рассказывать ему ни про ту новообращенную католичку, ни про мытье волос. Может быть, он размышлял о том, чтобы обратиться самому, но решил, что я смеюсь над теми, кто меняет веру. А тот глупый спор про то, нужно ли спрашивать у младенца, хочет он молока или пива! Мужчинам не нравится, когда женщины слишком серьезны, но когда они глупы, им тоже не нравится».
Милочка Мэгги жила надеждой и, сидя на такой диете, похудела и осунулась. Покупка продуктов и готовка теперь доставляли ей мало удовольствия, а сама еда — еще меньше. Ей приходилось браться за тяжелую работу (например, красить и клеить обои в квартире на втором этаже после того, как оттуда съехало семейство Хили), чтобы спать по ночам хотя бы от усталости.
Раз в два дня Милочка Мэгги заходила в церковь и ставила свечку на алтарь Благословенной Богородицы с молитвой о заступничестве за Клода перед Иисусом, чтобы тот берег его, где бы Клод ни находился.
Милочка Мэгги перестала находить удовольствие в беседах с лавочниками. А ведь даже мешок соли нельзя было купить просто так. В придачу к соли продавец объяснял, насколько та важна и необходима. (Один из них как-то заявил: «Если у вас не будет ничего, кроме соли, хлеба и воды, вы и на этом проживете».) Милочка Мэгги смутно — она бы не смогла высказать это словами — понимала, что для большинства лавочников продажа своего товара была единственным занятием, и им приходилось украшать себе жизнь, добавляя контекст и значимость всему, что они продавали. До отъезда Клода Милочке Мэгги нравилась их доморощенная философия, но теперь она стала ее раздражать.
«Говорят, говорят, говорят. Все ни о чем. Какое мне до них дело? Знать ничего про них не хочу и не хочу, чтобы кто-нибудь знал про меня».
Но люди знали, и знали больше, чем думала Милочка Мэгги. Ван-Клис знал. Он видел, как она проходила мимо его лавки рука об руку с Клодом, и заметил, как они смотрели друг на друга, перекидываясь фразами. Когда Милочка Мэгги заходила за табаком, он иногда ловко вворачивал имя Клода в разговор, чтобы посмотреть на ее реакцию.
— А как поживает ваш друг, мистер Бассетт?
Лицо Милочки Мэгги погрустнело:
— От него никаких известий. Наверное, он на войне.
— Вот как? — Ван-Клис ждал, что Милочка Мэгги ему доверится. Но она промолчала.
«Значит, он ее бросил. Она в него влюбилась, а он оказался ничтожеством с вычурным именем, да еще сигареты курит. Она хорошая девушка, и ей нужно найти себе хорошего парня, чтобы тот о ней позаботился. Но она знать не знает, как позволять о себе заботиться, потому что устроена так, чтобы заботиться о других, и тот мужчина ей нужен, чтобы заботиться о нем, как о ребенке».
— Gott damn![41] — вслух выругался Ван-Клис.
Анализируя Милочку Мэгги, он испортил недокрученную сигару.
Отец Милочки Мэгги знал, каково ей было, то есть знал по-своему. «Ну, потеряла она парня, которого, как она считает, полюбила. Я потерял девушку, которую точно знал, что люблю. Я это пережил. Не умер. И она переживет. Однажды встретит нового парня и позабудет этого».
«А ты позабыл?» — спросил себя Пэт.
