«Неизвестность направления, избранного князем Кутузовым, озабочивала Наполеона, и он не трогал своей армии из окрестностей Москвы»[1089].
«Тут светлейший решился, сделав фланговый марш, закрыть Калужскую дорогу, по которой шли к нам транспорты с продовольствием. Переход сей, несмотря на близкое расстояние неприятеля, совершен был беспрепятственно, и армия, остановясь несколько времени в Подольске, достигла Красной Пахры, принадлежащей графу Салтыкову. Тут, выбрав позиции, укрепились, имея авангард свой, разделенный на две части, под командою однако же г-на Милорадовича; одна из оных заняла селение Мостовое на реке Десне, а другая — на Пахре, близ деревни, принадлежащей г-ну Мамонову, на дороге от Подольска. Во все время отступлений передовые наши посты беспрестанно брали пленных без малейшей с нашей стороны потери. От Красной Пахры отступила армия к Воронову и потом к Тарутину за реку Нару, где по сие время обретается»[1090].
Противник потерял русские войска всерьез и надолго: 10 сентября Наполеон был вынужден направить на поиски исчезнувшего противника корпуса Понятовского и Бессьера[1091], подчинив их маршалу Мюрату… В конце концов французам удалось настичь отступающих — это были не основные силы, но арьергардные отряды генерала Милорадовича, имевшие целью связать неприятеля боем, дезориентировать и задержать его продвижение. 17 сентября арьергард дрался под Чириковым, 19-го и 20-го —близ Вороново, 21-го—у Винькова, 22 сентября — при Спас-Купле или Чернишне…
«В день моего приезда мы имели жаркое арьергардное дело с Мюратом, под Чириковым… В продолжение сражения Милорадович повернулся ко мне с намерением что-то приказать, как в то же мгновение пролетело мимо него ядро так, что если бы он остался в прежнем положении, то был бы непременно им поражен. "Je vois que Vous me portez bonheur"[1092], — было его первое ко мне слово. Приязнь и доверенность его с этой минуты меня не оставляли», — вспоминал вновь возвратившийся к арьергарду поручик Граббе[1093].
«Мы переходим к 18 сентября; ибо к этому только времени, после беспрерывных заблуждений, продолжавшихся слишком две недели по занятии Москвы, французы едва успели открыть прямой след нашей армии, или, лучше сказать, нашего арьергарда, все еще не постигая цели направления той и другого… Генералу Милорадовичу доложили о прибытии парламентера. Это был польский ротмистр; он привел походную повозку графа Альфреда Потоцкого, взятого накануне в плен. Между тем польские фуражиры старались вкрадываться в деревню, лежавшую вблизи передовых наших караулов, но никем не занятую. Заметив это, Милорадович сказал парламентеру: "Вчера поляки дрались очень хорошо! Храбрым людям надобно есть. Скажите вашим, что я позволяю им фуражироваться в этой деревне и не прикажу их трогать". Польский офицер был в восхищении. Но в самом деле дозволено только то, в чем почти нельзя было отказать, ибо арьергард наш, сражавшийся накануне до двух часов ночи, сам имел нужду в отдохновении, и не для чего было заводить драку за пустую деревню. Однако этот поступок сделал большое впечатление на поляков»[1094]. Милорадовича называли «Русским Баярдом», сравнивали с Ричардом Львиное Сердце, о его благородстве ходили легенды… Сложно, однако, определить, сколько в его поведении было безотчетного порыва, искреннего чувства, и сколько — трезвого расчета, столь необходимого военачальнику. Боевую школу он проходил под знаменами Суворова и Кутузова, людей уникальных и весьма неоднозначных по личным своим качествам. Анализируя его поступки, вызывавшие восхищение и удивление даже у противника, видишь, что и в самых благородных порывах Михаил Андреевич не поступал вопреки интересам службы и Отечества. Хотя, быть может, это также определялось исключительно рыцарскими свойствами его натуры, а не каким-то тайным расчетом…
«Милорадович завязал жаркое дело с Мюратом, который несколько раз переменял пункт атаки, но не имел успеха и к вечеру отступил немного. На следующее утро Милорадович объезжал войска и, сжалясь над неприятельскими ранеными, лежащими на поле сражения, позади нашей передовой цепи, поскакал к французским пикетам и сказал им, что позволяет перевезти раненых и прислать подводы за ними. Мюрат пригласил Милорадовича на свидание, благодарил его за попечение о раненых и завел речь о прекращении войны; но едва намекнул он, что пора мириться, — получил от Милорадовича следующий ответ: "Если заключим теперь мир, я первый снимаю с себя мундир"»[1095].
Хотя, кто его знает, что было на самом деле, что — додумано, а что могло являться просто позой…
