«Сентября 23-го главная квартира армии нашей стала в деревне Леташевке, а арьергард — пред левым берегом р. Нары, имея аванпосты у ручья Чернишны, за которым стоял авангард короля Неаполитанского Иоахима Мюрата»[1112].
«Мы стали на Калужском тракте близ деревни Тарутино. Насыпаны редуты и батареи. Войска заняли укрепленный лагерь, можно было наконец не спеша и передохнуть. В лагере открылся настоящий рынок; маркитанты навезли все необходимые для жизни припасы. Начальником арьергарда был генерал Милорадович»[1113].
«На месте, где было село Тарутино, и в окрестностях оного явился новый город, которого граждане — солдаты, а дома — шалаши и землянки. В этом городе есть улицы, площади и рынки. На сих последних изобилие русских краев выставляет все дары свои. Здесь, сверх необходимых жизненных припасов, можно покупать арбузы, виноград и даже ананасы!., тогда как французы едят одну пареную рожь и, как говорят, даже конское мясо! На площадях и рынках тарутинских солдаты продают отнятые у французов вещи: серебро, платье, часы, перстни и проч. Казаки водят лошадей. Маркитанты торгуют винами, водкой… Отдых, некоторая свобода и небольшое довольство — вот все, что тешит и счастливит военных людей!»[1114]
Отдых — отдыхом, но про войну в этом лагере не забывали ни на минуту.
Из письма Роберта Вильсона лорду Каткарту[1115]. 27 сентября (9 октября):
«Неприятель, находясь прямо против нашей позиции, стоит смирно и подвергается ежедневному огорчению, видя, как казаки таскают фуражиров их — 43 кирасира и карабинера взяты в прошедшую ночь и 51 сегодня поутру.
Маршал Мюрат просил лично генерала Милорадовича, чтоб его кавалерии было позволено фуражировать по левую и по правую стороны французского лагеря, но Милорадович отвечал: "Как можно, чтобы вы лишили нас удовольствия брать, как кур, лучших кавалеристов французской армии?"»[1116]
«Между тем войска под командой генерала от инфантерии Милорадовича, стоявшие во все сие время впереди, всякий день отделяя свои партии, забирали по нескольку сот лучших неприятельских солдат, рассеявшихся по деревням для фуражирования. Квартира генерала сего всегда наполнена была множеством пленных, которых подробно допрашивая, отправляли в главное дежурство. Вот каким образом несметные ополчения Наполеона разрушились сами собою, как огромные глыбы весенних снегов»[1117].
«Здесь был перелом войны. Все успехи, следствие первоначального преимущества неприятеля над нами, были им приобретены, но с тем вместе и истощены. С нашей стороны все неизбежные жертвы были принесены: грозное и твердое отступление, бессмертными битвами ознаменованное, возвысило дух армии; новые подкрепления спешили к ней, отовсюду подвозы всякого рода водворяли и поддерживали изобилие, даже самую роскошь, в лагере, доставившем давно желанный и надежный отдых войскам. Тлевшая уже народная война вспыхнула и объяла истребительным своим малым огнем французскую армию. Партизаны начали свое дело. Каждый день стоит французам не менее трех сот человек при фуражировках… Цель перед Наполеоном убегала недостижимая. Мир — было слово для нас забытое и непроизносимое, непоколебима надежда на твердость Александра. Русский октябрь тешил и обманывал лучшими своими днями сынов Запада и Юга Европы, в сердце раздраженной и поднявшейся России проникших. Попытки вступить с Кутузовым в переговоры обращены в новую для врага сеть хитрым полководцем-дипломатом, которого, по слову Суворова, и Рибас[1118] не обманет»[1119].
Для переговоров Наполеон избрал генерала Армана де Коленкура, бывшего посла в Петербурге, но герцог Виченцский, изначальный противник этого похода, не отказал себе в удовольствии передать императору слова Александра I, сказанные при прощальной аудиенции: война может быть закончена лишь тогда, когда пределы России покинет последний французский солдат. Переговоры, считал Коленкур, невозможны.
Наполеон желал мира — любой ценой, только бы честь была спасена, как сказал он генералу графу Лористону[1120], отправляя его в ставку русского фельдмаршала. Под «честью», очевидно, он прежде всего имел в виду свою стремительно разваливающуюся армию… В 1811 году Лористон и сменил герцога Виченцского на посту в Петербурге, но не был так близок к царю, как Коленкур, а потому надеялся на успех своего предприятия.
«Французы прислали генерала Лористона, чтобы просить свидания с Кутузовым. Последний поручил князю Волконскому заменить его в этой беседе»[1121].
