Милосердие полностью

Понурившись, с тяжелым сердцем, она поплелась в столовую. Села за дальний угловой столик и принялась листать блокнот, потягивая холодный невкусный кофе. Листков с записями было немного.

На первой странице криво накорябано: «Я не делал этого».

Вторая страница: «Не убивал».

Эмму замутило. Это, наверное, кофе. Она отодвинула стаканчик в сторону. Так, что дальше? Следующие страницы хранили свидетельства общения с медсестрами: «Холодно». «Поверните меня». «Болит в груди».

«Зачем?» — значилось на последней странице.

Эмма задумалась. К чему Карлос задал этот вопрос? Может, медсестра сообщила, что его подержат на ИВЛ еще один день?

Ниже дрожащей рукой были бледно выведены две буквы: «Фе…» Их с трудом удалось разглядеть: Карлос почти не нажимал на карандаш, когда писал.

Эти две буквы могут означать что угодно. Начало любого слова. «Фентанил»? Или «Фейт»?

«Фейт» что?

«Фейт — убийца?»

Так, мне кажется, я слишком тороплюсь. Но версия выглядит правдоподобно.

Жаль, что Карлос не дописал до конца.

Глубоко погрузившись в раздумья, Эмма медленно отправилась обратно к своей машине. Она не желала никого видеть и потому оставила автомобиль далеко, на платной парковке. Не хотелось, чтобы коллеги на нее пялились, гадая, из-за чего заведующую с позором отстранили от работы. При мысли о том, что придется отвечать на неприятные вопросы, заранее мутило.

Она открыла дверцу и застыла на месте.

Ее будто что-то не пускало в машину. Какая-то сила тянула назад, в больницу.

Загляну-ка я в неотложку.

Эмма захлопнула дверцу и, ругая себя последними словами, побрела обратно.

Что я там забыла? Меня же отстранили. Это всем известно.

Щеки горели от унижения. Отчаянно хотелось вернуться домой и напиться, причем в хлам. Сейчас речь шла вовсе не о желании посмаковать изысканное вино. Ей требовалось унять боль, забыть о собственной бестолковости и бесполезности, о которой твердила ей мать.

Я ведь знала, что Карлос в опасности. И хотела его защитить. Молодец! Защитила!

Эмме показалось, что в ушах раздается язвительный смех матери: «Это ты виновата в его смерти. Ты снова облажалась».

Вот бы оказаться дома с бутылкой в руках. Позабыть о том, как она профукала свою жизнь. В болезни Альцгеймера есть один несомненный плюс: забываешь кучу всякой ерунды. Я бы не отказалась забыть слова матери.

Эмме совсем не хотелось идти в неотложку, но она шла, сама не зная зачем. Нутром чуяла, что так надо. А нутро ее никогда не подводило.

Она ввела код. Дверь открылась. Эмма переступила порог, не зная, куда направиться. Она не могла объяснить, зачем здесь оказалась. Коллеги улыбались ей, и Эмма ощетинилась. Вот дьявол, они насмехаются надо мной!

Она направилась к стойке. Кайла, нахмурившись, следила за мониторами, куда выводилась информация с камер, расположенных в коридорах, кладовой с медикаментами и палатах, где содержались душевнобольные. При виде Эммы Кайла просияла.

— Вы не могли бы заглянуть в подсобку?

Эмма не стала спрашивать зачем, а просто помчалась туда. Остановившись у двери, ввела код. Внутри кладовой тускло светила лампа. Тейлор лежала на полу, устремив взгляд в потолок. Фейт, склонившись над ней, сжимала в руке скальпель.

Так скальпель не держат. Это тебе не кухонный нож.

Скальпель устремился к груди Тейлор.

Нет, не к груди: к животу.

Эмма бросилась вперед. Фейт повернулась к ней.

Эмма попыталась правой ногой выбить скальпель. Промахнулась.

Вместо этого удар пришелся Фейт по ребрам. Медсестра покачнулась, но не упала.

Нога у Эммы предательски заныла. Странно. На тренировках ощущения совсем иные. Впрочем, там лупишь по воздуху. А тут — полный контакт.

Не сводя взгляда со скальпеля, Эмма нанесла хук правой Фейт в челюсть. Попала. Что-то громко хрустнуло. Адская боль. Боксерский перелом?[13] И как я теперь буду работать? Впрочем, меня все равно отстранили.

Она приготовилась нанести хук левой, но сначала глянула на Тейлор.

Почему она не шевелится?

Эмма на секунду отвлеклась от скальпеля и тут же за это поплатилась: Фейт полоснула ей по руке. Пламенем полыхнула обжигающая боль. Хлынула кровь.