– Не знала, что быть лесбиянкой – преступление, – выговорила я, когда кофе согрел мне желудок и успокоил бьющееся сердце. – Да, я слышала, что мужеложство запрещено законом, но мне говорили, что когда проект закона принесли на подпись королеве Виктории, она вычеркнула все пункты, касающиеся женщин, и заявила, что женщины на такое не способны. С другой стороны, если Фрэнки и Оливию арестовали, значит, это все-таки преступление.
– Нет, не так. – Тоби вновь наполнил мою кружку. – Закон не запрещает лесбийскую любовь.
– Тогда почему же их схватили? – удивилась я.
– Потому, что дело обтяпали втихомолку. Тайком. Никаких записей об аресте Фрэнки и Оливии в бумагах копов ты не найдешь. Какая-нибудь большая шишка в долгу перед папашей Оливии. Видимо, все затевалось, чтобы показать Оливии, что мужчины ничем не хуже, но кое-кто перестарался. Скорее всего когда Фрэнки напала на насильников. Она не из тех, кто сдается без боя, даже если ее загнали в угол.
Не понимаю, как он может оставаться таким отчужденным. Наверное, все художники такие: они наблюдают жизнь со стороны.
Розовых очков я не ношу, мне известно, что у жизни есть и оборотная, отталкивающая сторона. Это знает каждый, кто проработал в больнице не меньше трех лет. Но всех подробностей в рентгенологии не услышишь: наши пациенты приходят на рентген, а потом отправляются в отделение, и нам вечно не хватает времени, чтобы выслушать, что с ними стряслось. За обедом, на вечеринках или в свободную минуту мы сплетничаем вовсю, в том числе и о пациентах. Ужасно видеть, что может сделать с человеком другой человек. Нет, я не невежда. Но меня слишком долго оберегали от лобовых столкновений с реальностью – пока я не перебралась в Кросс, не поселилась в Доме.
Сегодня был день ослепляющего прозрения. Больше я никогда не смогу относиться к людям так, как прежде. То, что происходит за закрытыми дверями, разительно отличается от всего, что я привыкла видеть. Всюду Дорианы Греи. Не знаю, кто отец Оливии, но понимаю, что совесть его не мучает: он считает, что Фрэнки и его дочь сами виноваты. А мне невыносимо думать о тех, кто охотится за несмышлеными детьми! Этот мир ужасен.
В кои-то веки удалось вернуться домой пораньше, и выяснилось, что Пэппи сегодня тоже свободна. Не знаю, где она провела прошлый понедельник, когда Джим и Боб устроили всеобщий сбор: с тех пор как меня перевели в «травму», я редко вижусь с Пэппи. Тоби пригласил нас к Лоренцини – в бар в конце Элизабет-стрит, в Сити.
– У меня целых две новости, – начал Тоби, пока мы шагали через Макэлхон-Стейрз к Вулумулу – по кратчайшему пути к заведению Лоренцини. – Хорошая и плохая.
Пэппи промолчала, а я предложила:
– Выкладывай хорошую.
– Я получил солидную прибавку.
– А что за плохая новость?
– Бухгалтеры компании сели и кое-что подсчитали. – Тоби скорчил гримасу. – И теперь с начала следующего года я останусь без работы, правда, не я один. Компании осточертели повышения зарплаты, забастовки, профсоюзные деятели, любящие покомандовать, инвесторы, требующие прибылей, вот она и решила заменить людей роботами. Роботы могут закручивать гайки и делать многое другое круглые сутки – ни обедать им не нужно, ни в уборную ходить.
– Зато стоят они бешеных денег, – возразила я.
– Верно, но в компании подсчитали, что все затраты на роботов быстро окупятся и даже останется инвесторам на пиво и карманные расходы.
– Какой ужас! – ахнула Пэппи. Она всегда вскипала, когда слышала, как притесняют рабочих. – Позор!
– Так устроен мир, Пэппи, тебе следовало бы знать, – наставительно заметил Тоби. – В чем-то обе стороны правы. Начальство выжимает из нас все соки, а мы выжимаем из него деньги. Если кто и виноват, так только умники, которые навыдумывали всяких роботов.
– Вот именно! – подхватила Пэппи. – Все дело в науке!
Я внесла свою лепту, заявив, что во всем виноваты люди, которые от пьянства совсем разучились работать.
У Лоренцини мужчин всегда бывает больше, чем женщин, поэтому Пэппи вскоре покинула нас, хотя, по-моему, уже переспала со всей округой. Тоби нашел в глубине зала столик на двоих, мы долго сидели и в дружеском молчании наблюдали, как переходят от стола к столу завсегдатаи бара. Бедный Тоби! Страшно, наверное, влюбиться в такого человека, как Пэппи.
Мы не успели еще освоиться в баре, когда от двери послышался шум и вошла целая толпа – человек двенадцать, почти сплошь девушки. Взбудораженная Пэппи подлетела к нам.
– Харриет, Тоби! Вы видели, кто пришел? Сам профессор Эзра Сум… и так далее – философ, мировая знаменитость!
Я просила повторить эту странную фамилию еще раз, но Пэппи уже затесалась в толпу вокруг профессора – как же его? Эзра Сумчатти? Да, похоже на то. Дряхловат он для бара Лоренцини, подумалось мне, когда толпа расступилась, а профессор вышел из нее, как солнце из-за туч.
