– Вы обещали советоваться со мной, когда кто-нибудь будет просить вашей руки.
– Ну, и что же?
– А то, что кто-то уже просил вашей руки.
– Кто же это?
– Вы сами прекрасно знаете.
– Нет. Клянусь вам.
– Да знаете! Этот долговязый фат, маркиз де Казоль.
– Во-первых, он не фат.
– Очень может быть. Но он глуп. Его разорили карты и изнурили кутежи. Нечего сказать, хорошенькая партия для такой молодой, красивой и умной девушки, как вы!
– Что вы против него имеете? – улыбаясь, спросила она.
– Я? Ничего.
– Нет, да. Но он совсем не такой, каким вы его рисуете.
– Оставьте, пожалуйста. Дурак и интриган.
Она перестала смотреть на воду и чуть повернула голову.
– Послушайте, что с вами?
– Я… я… я вас ревную, – произнес он таким тоном, как будто у него вырвали из сердца тайну.
Это признание не очень удивило ее.
– Вы?
– Да, я!
– Вот так так! Это почему же?
– Потому что я люблю вас, и вы, негодница, сами это прекрасно знаете.
– Вы с ума сошли, Милый друг! – строго сказала она.
– Я сам знаю, что я сошел с ума, – возразил он. – Смею ли я говорить с вами об этом, я, женатый человек, с вами, молодой девушкой! Я больше чем сумасшедший, я преступник, подлец, в сущности говоря. У меня нет никакой надежды, и от одной этой мысли я теряю рассудок. И когда при мне говорят, что вы собираетесь замуж, я прихожу в такую ярость, что, кажется, убил бы кого-нибудь. Вы должны простить меня, Сюзанна!
Он замолчал. Рыбам перестали бросать мякиш, и они, точно английские солдаты, вытянувшись в неподвижную и почти ровную шеренгу, рассматривали склоненные лица людей, но люди уже не занимались ими.
– Жаль, что вы женаты, – полушутя-полусерьезно заметила девушка. – Но что же делать? Этому не поможешь. Все кончено!
Он живо обернулся и, нагнувшись к самому ее лицу, спросил:
– Будь я свободен, вы бы вышли за меня замуж?
– Да, Милый друг, я вышла бы за вас замуж: вы мне нравитесь больше всех, – искренне ответила она.
– Благодарю… благодарю… – прошептал он. – Молю вас об одном: не давайте никому слова. Подождите еще немного. Умоляю вас! Обещаете?
– Обещаю, – слегка смущенно, не понимая, для чего это ему нужно, проговорила она.
Дю Руа бросил в воду весь хлеб, который у него еще оставался, и, не простившись, убежал с таким видом, словно он окончательно потерял голову.
Так как ничьи пальцы не разминали этот комок мякиша, то он не пошел ко дну, и рыбы, все до одной, жадно набросились на него, – хищные их пасти рвали его на куски. Они утащили его на другой конец бассейна и стали кружиться над ним, образуя теперь некую движущуюся гроздь, нечто напоминающее одушевленный вертящийся цветок, живой цветок, брошенный в воду венчиком вниз.
Сюзанна, взволнованная, изумленная, встала и медленно пошла в комнаты. Журналиста уже не было.
Он вернулся домой очень спокойный и обратился к Мадлене, которая в это время писала письма:
– Ты пойдешь в пятницу обедать к Вальтерам? Я пойду.
– Нет, – неуверенно ответила она. – Мне что-то нездоровится. Я лучше посижу дома.
– Как хочешь. Никто тебя не неволит, – сказал он, взял шляпу и сейчас же ушел.
Он давно уже ходил за ней по пятам, следил, подсматривал, знал каждый ее шаг. Наконец долгожданный час настал. Он сразу смекнул, что означает это: «Я лучше посижу дома».
В течение следующих дней он был с ней предупредителен. Сверх обыкновения он даже казался веселым.
– Узнаю прежнего милого Жоржа, – говорила Мадлена.
В пятницу он рано начал одеваться: до обеда у патрона ему, по его словам, надо было еще кое-куда поспеть.
Около шести он поцеловал жену и, выйдя из дому, отправился на площадь Нотр-Дам-де-Лорет и нанял карету.
– Вы остановитесь на улице Фонтен, против дома номер семнадцать, и будете стоять там, пока я не прикажу ехать дальше, – сказал он кучеру. – А затем отвезете меня на улицу Лафайета, в ресторан «Фазан».
Лошадь затрусила ленивой рысцой, и Дю Руа опустил шторы. Остановившись против своего подъезда, он уже не спускал с него глаз. Через десять минут из дому вышла Мадлена и направилась к внешним бульварам. Как только она отошла подальше, он просунул голову в дверцу и крикнул:
– Поезжайте!
Некоторое время спустя фиакр подвез его к ресторану «Фазан» – средней руки ресторану, пользовавшемуся известностью в этом квартале. Жорж вошел в общий зал и заказал обед. Ел он не спеша и все поглядывал на часы. Наконец, выпив кофе и две рюмки коньяку, со смаком выкурив хорошую сигару, он ровно в половине восьмого вышел из ресторана, нанял экипаж, проезжавший мимо, и велел ехать на улицу Ларошфуко.
Не сказав ни слова швейцару, Дю Руа поднялся на четвертый этаж того дома, против которого он приказал кучеру остановиться, и, когда горничная отворила дверь, спросил:
– Дома господин Гибер де Лорм?
– Да, сударь.
Его провели в гостиную; там ему пришлось немного подождать. Затем к нему вышел высокий, бравый, увешанный орденами рано поседевший мужчина.
Дю Руа поклонился.
– Как я и предполагал, господин полицейский комиссар, – сказал он, – моя жена обедает сейчас со своим любовником на улице Мартир в нанятых ими меблированных комнатах.
Блюститель порядка наклонил голову:
– Я к вашим услугам, сударь.
