– Да все может произойти… Может, к примеру, наступить усталость металла – и крылья отвалятся. Или же самолет попадет в зону турбулентности и не справится с управлением… А то, просто-напросто, пилот сумасшедший окажется – вроде того немца – с Люфт-ганзы… И птица в двигатель может попасть – даже на высоте… Горные утки, как известно, способны подниматься до потолка крейсерского режима полета…
Возможно, он просто подшучивал надо мной, но я принимал это за «чистую монету» – ведь его представления астрофизика о случайностях и закономерностях явлений природы во вселенском масштабе всегда впечатляла меня. Вот я и говорю ему:
– Так, может, плюнуть на все, в том числе и на купленный билет – да и оставаться дома?
– Ну, что ты, как маленький, – отвечает он, уже в успокоительных тонах. – Не волнуйся. Думай, лучше о том, что летать самолетом тебе нравится! Ты же сам это говорил.
В самом деле, полет я всегда любил, особенно, если рядом окажутся приятные соседи.
День вылета наступил.
В аэропорту из-за небольшого перевеса ручной клади меня чуть ли не завернули на сдачу чемодана в багаж. Но достаточно было вытянуть оттуда, и натянуть на себя кое-что из одежды – чтобы меня пропустили.
Человек, стоявший передо мной в очереди на контроль, мне шепнул:
– Я сделал то же самое…
Он тоже летел в Монреаль. Мне полегчало от осознания того, что риск принимаю не я один.
– Впервые – в Канаду? – спрашиваю.
– Нет! Я часто летаю…
Я еще больше повеселел, прикинув, что если в предыдущие разы он до Канады долетал, значит и сейчас долетит. А значит, и я – тоже.
– А что так часто? – спрашиваю.
– Живу там…
– Вы канадец?
– Нет – француз. У меня в Канаде ферма.
Оказывается, вот уже шесть лет – как он обосновался в Канаде, – приехал туда из французского Нанси выращивать ревень. Канадский ревень, по его словам, куда качественнее французского. И из него он производит кетчуп. Я не очень представлял себе соленого кетчупа из сладкого ревеня, ведь во Франции, из ревеня, по моим понятиям, готовят только компоты и десерт.
В ожидании объявления посадки в самолет, мы говорили о Канаде, о Нанси, о выращивании ревеня и о фотографии. В общем, мы вошли в самолет приятелями. Нам даже повезло с местами – они оказались рядом. А на соседнее с нами место в ряду пришел очень общительный канадец – пенсионер из Квебека, пустился в повествование о его поездке в Африку с миссией благотворительной помощи. Он говорил о ней с таким азартом, что я даже не заметил, как мы взлетели, – «очнулся» уже когда замигало табло «отстегнуть ремни».
Началась раздача напитков. Когда я сказал моему соседу-канадцу, что еду фотографировать осень в Канаде, то очень польщенный этим, он принялся за перечень мне мест для посещения, и даже предложил свои координаты на случай дополнительных справок.
А когда он узнал, что я врач, он еще более оживился. Дело в том, что ему недавно поставили кардиостимулятор, и он беспокоится, что больше не сможет ездить на большие расстояния. Я убедил его в надежности и долговременности работы современных аппаратов, обращая его внимание на то, что просто нужно проводить их периодический контроль.
Ободренный, он перевел разговор на тему уровня жизни докторов в Канаде, информируя меня о том, что заработки у них куда выше, чем в Европе, причем, несмотря на это, врачей в Канаде не хватает…
– Приезжайте к нам работать! – говорит, – И за одно, пофотографируете!
К тому же, как бывший работник администрации его провинции, он мне даже пообещал помощь с трудоустройством в какую-нибудь из клиник.
Сказав, что подумаю, я спросил его о другом: какова судьба коренных жителей Канады?
Оказывается, в Канаде до сих пор существуют индейские резервации, где местные индейцы ведут целиком изолированный от внешнего мира образ жизни.
– У них там свое государство, и даже своя полиция своя… – говорил он.
Находятся эти резервации, как я понял, на невостребованных землях.
«Бедный коренной народ…» – думал я.
Полет шел так ровно, что казалось, будто мы стояли на месте. Время за разговором пролетало быстро. Когда я посмотрел на часы, оказалось, что мы уже пролетели, чуть ли не полпути.
Я решил прогуляться по салону нашего Боинга 777–300, – прошелся по буфетным стойкам всех его отсеков, неоднократно пополняя стакан томатным соком, который обожаю в полете.
Прильнув к стеклу иллюминатора, я попытался отыскать берега Гренландии. Говорят, что по ходу полета, их подчас, можно разглядеть – как, впрочем, и дрейфующие айсберги.
Но горизонт покрывала дымка – и ни Гренландии, ни айсбергов, я так и не увидел. Зато, посмотрев вниз, я обратил внимание на многочисленные белые крапинки на поверхности океана.
«Не чайки же это?» – пытался понять феномен, полагая, что птиц с такой высоты – не различить.
Но и на осколки айсберга это тоже не было похоже, – ведь не мог он размельчиться на такие одинаковые кусочки? Я спросил у соседа, также, всматривающегося в иллюминатор, что он думает на этот счет?
– Это волны! – с уверенностью ответил тот.
– Не может быть!? – говорю, – разве можно увидеть волну с такой высоты?!
– Волны, волны, – говорит, – я моряк, я знаю.
