Вернувшись в Цюрих, Мэри на несколько недель с головой погрузилась в напряженную работу, как в забой. Настало время сделать перерыв. Фрэнк Мэй вышел на свободу и проживал в коммунальной квартире недалеко от тюрьмы. Чем он занят? Как у него дела? После его освобождения контакт между ними прервался, и Мэри в душе опасалась узнать правду.
– У меня все в порядке, – сказал Фрэнк, когда она позвонила. – Слушайте, я отправляюсь завтра в горы смотреть на альпийских коз. Rupicapra по-латыни. Нечто среднее между козой и серной. Судя по карте, они там везде. Хотите поедем вместе?
– Смотреть на животных? – с сомнением переспросила Мэри. – Как в зоопарке?
Нетерпеливый щелчок языком.
– Только это не зоопарк.
Специальное приложение позволяло отслеживать передвижения коз и заставать их в нужном месте. Фрэнк уже делал так раньше, и ему понравилось. Горы над Флимсом – прекрасное место, там козы тоже водились.
– Пожалуй, – согласилась Мэри.
Они встретились на главном вокзале утром перед шестичасовым поездом до Кура, через час, позавтракав в вагоне-ресторане и молча посидев рядышком, осознавая, что ничего подобного раньше вместе не делали, пересели на узкоколейный поезд, идущий вверх по каньону Фордеррейн. Состав тащился еле-еле, но долго ехать не пришлось, они вскоре сошли на перрон и сели на автобус до Флимса. Фуникулер поднял их от вокзала к большому, развернутому на юг бассейну, расположенному на высоте 2000 метров над уровнем моря. Всего 8:30 утра, а они уже в Альпах. Мэри заранее попросила телохранителей оставить ее, когда они выйдут на тропу, те послушно выполнили просьбу. На верхней площадке канатной дороги имелся ресторанчик, в нем охрана и должна была ждать возвращения Мэри.
Пара направилась к большому проему в альпийском хребте, образующем северную боковую стенку верховьев Рейна. В самом конце последнего ледникового периода, когда лед стаял в этой части долины, со стенки сошел крупнейший в истории оползень. Поселок Флимс целиком уместился на пологом склоне из обвалившейся породы. Выше него зеленые альпийские луга покрывали связанные друг с другом каменные чаши, уступами взбирающиеся до горной гряды Чингельхёрнер – стены, состоящей из крутых серых утесов, разрезанных продольной трещиной. Трещина была настолько глубока, что в гряде возникла дыра, своеобразное гигантское окно, в котором виднелся кусочек неба – на приличном расстоянии от серых верхних утесов. Еще одна странная альпийская достопримечательность, созданная за миллионы лет трением льда о скалы.
Несколько троп вели к альпийским лугам у подножия утесов. Мэри и Фрэнк выбрали тропу, ведущую на запад, подальше от лыжных лифтов, ферм и прочих очагов людской деятельности – в дикие места или такие, которые в Альпах считались дикими. «Альпийским животным из-за близости к человеческому жилью особо некуда деваться, – рассказывал Фрэнк, пока они поднимались наверх. – Или карабкайся на почти отвесные скалы, или то и дело будешь натыкаться на людей».
Громоздившиеся впереди крутые серые скалы делали подъем почти пологим на вид. На самом деле Мэри и Фрэнку пришлось порядком попотеть. К тому времени, когда они поднялись до одной из верхних луговых чаш, покрытой волнистым ковром короткой травы, утыканной камнями и расшитой бусинками альпийских цветов, оба порядком проголодались и устали; солнце уже стояло высоко над головой. Они присели на низкий валун и заморили червячка.
Луг был усеян крупными скальными обломками – оторвавшимися от хребта и скатившимися вниз серыми валунами. А может, их притащил внутри себя ледник и выпустил, когда растаял лед. Пока гости ели прихваченные на вокзале бутерброды и запивали их водой, природа вознаградила их картиной альпийской фауны, для начала – сурков. Серые альпийские сурки были похожи на своих обычных собратьев или барсуков. Мэри ни тех ни других не видела. Окрас меха, несомненно, превращал зверьков в глазах хищников, включая парящих в небе ястребов, в камни. Возможно, из-за этих хищных птиц сурки почти все время сидели тихо; за исключением перебежек с места на место, они двигались не больше чем окружающие их камни. Между собой переговаривались пронзительным свистом. Прислушавшись, Мэри и Фрэнк поняли, что их язык ничем не хуже других.
– Во Флимсе говорят на романшском, – заметил Фрэнк.
Мэри обратила внимание, что сурки не реагируют на человеческую речь.
Фрэнк тоже это заметил и заговорил смелее. По пути от вокзала до Флимса люди в автобусе разговаривали на романшском. Оба согласились, что этот язык похож на перемешанные в миксере итальянский и немецкий. В пику Гитлеру романшский был объявлен четвертым государственным языком Швейцарии. Так гласила национальная легенда, Мэри и Фрэнку она показалась правдивой.
Луг играл под солнечными лучами. На солнцепеке было тепло. Сурков не тревожили сидящие поблизости люди, несмотря на то что чужаки, видимо, заняли их наблюдательный пункт – трещины на поверхности серого валуна были заполнены кучками мелкого сухого помета. Судя по его виду, сурки ели растительную пищу.
