К середине 1998 года стало ясно, что экономический курс «либералов» завел страну в тупик. Именно в таких условиях 17 августа был объявлен мораторий на выплату держателям ГКО и облигаций федерального займа (ОФЗ). Этот шаг катастрофически усугубил многочисленные негативные процессы и явления в экономической, социальной и политической сферах России.
Я думаю, что авторы решений 17 августа не предвидели их реальных последствий, а посоветоваться с представителями других экономических направлений посчитали для себя абсолютно необязательным, ну, если хотите, унизительным. Вообще это, к сожалению, характерная черта всех «реформаторов», выплеснутых событиями 1990-х годов на ведущие экономические позиции в России и не имевших до этого серьезного опыта работы. Им было свойственно явное пренебрежение к другому мнению, «экономическое самолюбование», которое открывало им путь не только к самоутверждению — это было бы еще полбеды, — но и к бездумному, в конечном счете безответственному экспериментированию в масштабах огромной страны.
Был ли осведомлен о планах правительства и Центрального банка президент? Позже я узнал, что к нему пришли несколько человек и в общих чертах сказали о готовившейся акции. Но при этом успокоили: казна получит дополнительно свыше 80 миллиардов рублей, чуть-чуть упадет рубль и чуть-чуть может увеличиться инфляция, но через короткий срок негативные результаты уйдут, все станет на свои места, в то время как бюджет получит столь необходимые средства.
Не знаю, сообщили ли об этом Ельцину или нет, но о подготовке совместных решений правительства и Центробанка был осведомлен и МВФ. Кстати, в последующем, при встрече с заместителем директора-распорядителя МВФ, приехавшим в Москву и попытавшимся говорить с нами как бы свысока, я прервал его, сказав, что с представителем МВФ (об этом я узнал от министра финансов Задорнова) был своеобразный проговор акции 17 августа, и нечего теперь представлять себя в качестве «высшего судьи», полностью отстраненного от случившегося.
Когда проявились ошеломляющие результаты сделанного, Ельцин в разговорах со мной, правда не называя ни одной фамилии, не стеснялся в выражениях по поводу авторов «шоковой терапии».
Будучи руководителем правительства, я полагал, да по сути так оно и было, что необходимо показать непричастность Ельцина к событиям, положившим всю российскую экономику навзничь, и в ответ на заданный мне одним из журналистов вопрос, был ли президент в курсе готовившихся акций, я ответил отрицательно. Сразу же крайне болезненно отреагировали на мое высказывание в окружении Ельцина, очевидно, подозревая меня в том, что я пытаюсь показать президента «отчужденным» от реально происходящих в России событий, недостаточно вовлеченным в ключевые вопросы экономической политики. А я-то старался…
В 1990-е годы официальные круги на Западе явно поддерживали проводившуюся в России экономическую линию. Судя по всему, превалировала точка зрения, согласно которой любой масштабный отход от командно-административной системы советского периода к рыночной экономике является абсолютным благом вне зависимости от форм и методов, порождающих конкретные результаты такой политики. Не могу исключать того, что были и такие силы, которые уклонялись от критики курса псевдолибералов, так как делали ставку на сохранение России, переходящей к рынку, на долгие годы в качестве сырьевого придатка государств, уже вступивших в постиндустриальный период своего развития.
Отсутствие критики руководителями западных стран экономических реформ в России 1990-х годов было связано и с политическими мотивами. Трудно представить, что западные лидеры случайно вывели эту тему из разговоров с теми, кто стоял у руля власти в нашей стране. Просто не хотели раздражать «брата и друга Бориса»? Навряд ли, хотя и это имело место. Причина, как представляется, была более глубокой. На Западе, очевидно, опасались, что такая критика может объективно усилить позиции так называемых государственников в России, даже таких, которые являются твердыми сторонниками рыночных реформ, приватизации, но осуществляемой продуманно, в интересах роста эффективности производства. Опасались, так как проецировали рост влияния государственников на внешнюю политику, которая в таком случае неизбежно усиливала бы функцию защиты российских интересов.
Знал ли я ранее, до назначения премьер-министром, каково истинное состояние дел в российской экономике 1990-х годов? Конечно, многое видел, ощущал, внутренне не соглашался, критиковал в своем кругу. Не мог быть равнодушным наблюдателем происходившего. Никогда не примыкал к «либералам», многих из них не любил, не уважал. Среди моих друзей их не было. Но публично не выступал против их экономического курса. Не мог делать это, возглавляя СВР, а затем МИД. Между тем президенту не раз докладывал нелицеприятные мнения наших зарубежных источников, особенно по конкретным делам «либералов», которые порой способствовали криминализации страны. Такие доклады выслушивались, но оставались без ответа.
