Что касается меня, то в своем выступлении на съезде я заявил: «Считаю твердо, что члены Президентского совета не должны входить в Политбюро, и буду действовать на основе этого убеждения». В этом же выступлении, касаясь роли партии, подчеркнул, что одной из главных причин осложнения обстановки в стране был тот факт, что мы не действовали «опережающими темпами» в области обновления партии, которая после отказа от конституционно гарантированной ведущей роли в обществе должна была встать на путь завоевания места ведущей силы.
Партия, по сути, на этот путь не встала. Оказалась не готовой действовать в тот момент демократическим путем, согласиться с существованием в ней «разномыслящих, но равно ответственных за перестройку сил», с политическим плюрализмом в стране. Негативно сказалось и отсутствие новой идеологической основы деятельности. Ее не могли заменить сентенции типа «социализма с демократическим лицом».
В это время в стране стал расти рейтинг Б. Н. Ельцина, который динамично выдвигался в лидеры. Без «ельцинского фактора» уже нельзя было ни оценивать обстановку, ни делать прогнозы ее развития.
Что касается роли и места партии в обществе, то позиция Ельцина в общем не отличалась радикально от позиции Горбачева. Работая первым секретарем Московского городского комитета КПСС и будучи кандидатом в члены Политбюро, Ельцин отнюдь не выступал против руководящей роли партии. Но уже на том этапе, — а я присутствовал на пленуме ЦК, когда Борис Николаевич неожиданно для большинства находившихся в зале подал в отставку с поста кандидата в члены Политбюро, — он выступил против порядков, существовавших в высшем партийном органе. Но что хотелось бы отметить: он не просил отставки с поста первого секретаря московской парторганизации.
Дальнейший расклад был вполне ожидаемым. Все выступавшие осудили — кто резче, кто мягче — «проступок» Ельцина. Ни один не выступил в его поддержку. Создавалось впечатление, что Горбачев в тот момент хотел если не вывести его из-под удара, то во всяком случае смягчить этот удар.
Просьбу Ельцина удовлетворили. А через несколько дней освободили его и от поста первого секретаря МГК — в результате хорошо подготовленной, главным образом отделом оргпартработы ЦК, антиельцинской кампании в Москве. Мне представляется, что и в тот момент Горбачев не занимал крайних позиций, он даже пытался «оставить дверь приоткрытой», но тон в отношении Ельцина уже задавали другие, а Горбачев им не противодействовал, возможно, опасаясь усиления в партии «антиперестроечного ядра».
Но все это еще не привело Ельцина к отрицанию лидирующей роли партии. Об этом свидетельствовало его выступление на XIX парткоференции, где он признал свои ошибки. Лишь после этого «неуслышанного» партией выступления Ельцин начал политически дрейфовать в сторону отказа от модели партийного руководства, ставя это условием демократизации общества, а затем, после путча ГКЧП, перешел на антикоммунистические позиции.
Как-то один из моих друзей-политологов сказал мне: «А знаешь, если б Ельцин был избран генеральным секретарем партии, она сохранила бы свое значение и место в обществе». Думаю, что он был прав. Но после XIX партконференции развитие событий приобрело собственную логику. Я бы выделил в ней два основных элемента: во-первых, набиравшую силу неприязнь, соперничество и борьбу между Горбачевым и Ельциным и, во-вторых, все большее влияние, которое оказывала на Ельцина обладавшая значительным интеллектуальным потенциалом Межрегиональная группа, которая явно подталкивала его к лидерству в стране.
В это время уже возник российский Центр во главе с Б. Н. Ельциным, который выиграл борьбу за Верховный Совет РСФСР, а затем стал первым президентом России. Во многом руководствуясь интересами борьбы за власть, Ельцин и его окружение поставили своей целью добиваться абсолютного суверенитета Российской Федерации. В этих условиях на их сторону начали перетекать те, кто вынашивал идеи независимости национальных республик.
С этого момента, с учетом истинного места России в экономике и политике СССР, можно было реально говорить о двоецентрии. Личные отношения Горбачева и Ельцина, слегка сглаженные отдельными «доверительными контактами», оказывали все более негативное влияние. Неприязнь подогревалась влиятельными людьми из их окружения.
Реальная сила и власть постепенно переходили к Ельцину. Процесс, конечно, был непростой. У всесоюзного руководства в руках оставались важнейшие рычаги управления. Но дело было в том, что они использовались все менее активно и здраво на благо развития экономики, сохранения союзного государства.
Мне представляется, что развала Советского Союза могло бы не быть при успехах союзных властей в решении основных задач, стоящих перед страной.
