Одним из наиболее актуальных и важных было совмещение неумолимого процесса обретения республиками суверенитета с сохранением единого экономического пространства в рамках Союза и всеобщим переходом к рыночным отношениям. Я бы даже назвал это главной задачей. На успех можно было бы рассчитывать лишь в случае согласованных и взаимообусловленных решений союзного руководства и руководства Российской Федерации. Их не было.
В моем архиве сохранились записи с совещания экономистов у М. С. Горбачева 16 марта 1991 года. Среди участвовавших был эстонский экономист, несомненно влиятельный в балтийских депутатских кругах М. Л. Бронштейн. «Главная причина трудностей, — сказал он, — резко растущее противостояние Центра и республик. Нужно разграничить во времени подписание экономического и политического Союзного договора». Эта мысль высказывалась не впервые.
Горбачеву предлагали сначала подписать экономический договор, который — уверен, так как говорил со многими руководителями союзных республик, — подписали бы все, в том числе и прибалты. В ноябре 1990 года, накануне четвертого съезда народных депутатов, мы на даче в Волынском готовили доклад президента СССР «О положении страны и мерах по преодолению сложившейся кризисной социально-экономической и политической ситуации». Присутствовали А. Н. Яковлев, С. С. Шаталин, В. А. Медведев, А. С. Черняев, Г. Х. Шахназаров, Е. Г. Ясин и другие. Так как мне было поручено подготовить часть доклада по проблемам власти, я озвучил, уверен, разделяемую многими из перечисленных лиц идею о первоначальности экономического договора. Предложение на этот счет сначала было воспринято Горбачевым не скажу что с большим энтузиазмом, но отвергнуто с ходу не было. На следующий день, однако, он сказал:
— Не пойдет.
— Почему? — спросил я. — Ведь это проходной вариант, причем все республики согласны с тем, что при подписании экономического договора они возьмут на себя определенные обязательства, без которых не сможет функционировать единое экономическое пространство.
— Если мы подпишем экономический договор, — ответил Горбачев, — то многие остановятся на нем и не захотят подписать Союзный, который уже готов, и все заявили о своем согласии присоединиться к нему.
— Да, но ведь и экономический договор подразумевает создание наднациональных структур. Нужно начать с экономики, а затем наращивать политические структуры Союза.
Горбачев отверг эту идею. Думаю, что он искренне верил в реальность Союзного договора и возможность его подписания. Так или иначе, но развести по времени экономический договор, приемлемый для всех, и политический не удалось.
Стало еще сложнее оттого, что вместо создания общесоюзной рыночной инфраструктуры ставку сделали на так называемый «региональный хозрасчет». В республики передавалась государственная собственность. В некоторых из них решалось, отчислять ли средства в союзный бюджет. Провозглашался приоритет республиканских законов над союзными.
В общем, дело шло к распаду не только Союза, но и единого экономического пространства.
Иногда можно было услышать: «Давайте действовать, как в Западной Европе, где самостоятельные государства с самостоятельными экономиками вошли в единый интеграционный поток». Такое сопоставление было абсолютно несостоятельным. Советский Союз представлял собой единое государство (я здесь не говорю о недостатках, а констатирую то, что государство было единым со всеми вытекающими из этого последствиями). Следовательно, лозунг: «Сначала размежевание, а потом интеграция» — означал разрыв тысяч устоявшихся производственных связей. Нож размежевания не мог не резать по живому — так и получилось.
Отношения с Михаилом Сергеевичем, как я считал, позволяли ставить перед ним проблемы довольно острые, решение которых, на мой взгляд, было необходимо. Сознаюсь, главное, что меня волновало, даже возмущало, — это недостаточная решительность в укреплении власти Закона. Нельзя было не слышать, как на волне широкого недовольства бездействием государственных органов, падением порядка и дисциплины все громче звучали голоса, призывающие положить конец «демократическим играм» и вернуться к «жесткой руке». Опасность многократно усугублялась тем, что эти голоса были порождены не только ностальгией консервативных сил по прошлому. Они исходили и от тех, кто разочаровывался в способности властных структур в новых условиях перехода к демократии организовать дело и добиться результатов.
