Я ответил утвердительно. На следующий день у меня на квартире мы отредактировали письмо, и Григорий Явлинский был искренне удивлен, что я, не согласовав ни с кем содержание этого письма, подписал его. Затем его принял Горбачев.
Это было незадолго до поездки советской экономической делегации, которую мне поручили возглавить, в Соединенные Штаты. Многое из нашего пребывания в США обросло сплетнями, домыслами. На самом деле всё обстояло так: мы вместе с В. И. Щербаковым — в то время заместителем председателя Совета министров СССР — приехали в Вашингтон, чтобы разъяснить американскому руководству суть экономической политики нашего правительства. Горбачев попросил включить в делегацию и Явлинского, уже находившегося в Бостоне, что и было сделано. Американцы проявили к нему особый интерес, настаивая, чтобы он был с нами не только у госсекретаря Бейкера, но и у президента Буша. Создавалось впечатление, что они хотели более выпукло показать наличие оппозиции вырабатываемому экономическому курсу в СССР и найти таким путем аргументы для оправдания своей «сдержанности» в отношении этого «половинчатого» курса.
При всех разногласиях, нужно сказать, Явлинский в общем оставался в команде, хотя на встречах стремился демонстрировать «превосходство в интеллектуальном плане» над остальными членами делегации. Мы к этому относились в меру снисходительно.
После окончания официальных встреч 31 мая меня пригласил президент Буш на рабочий ланч. Присутствовал его помощник по вопросам национальной безопасности Скоукрофт и переводчик Афанасенко. Атмосфера была поистине дружеской. Я сказал президенту, что он отлично выглядит. Это было хорошо воспринято — Буш незадолго до нашей встречи, будучи в Токио, потерял там сознание во время приема. Питер Афанасенко позже рассказал, что один из наших военачальников, до меня принятый Бушем, начал разговор с ним со слов: «Вы что-то сегодня не очень хорошо выглядите, господин президент», — беседа, запланированная на полчаса, закончилась в 5 минут.
Буш больше расспрашивал. Сам говорил о чем угодно, но без какой-нибудь конкретики. После ланча повел меня в «личный кабинет», где показал свою гордость — новый компьютер. Напечатал на нем письмо Горбачеву. Позвал свою секретаршу, попросив снять копию. Старая леди пробрюзжала: «Господин президент должен был бы знать, что ему следовало нажать вот эту кнопку — сам компьютер выдает необходимое число копий».
В общем, впечатлений было хоть отбавляй. Но никакого серьезного разговора об экономической поддержке наших реформ не было.
Фактически безрезультатно окончилась и столь многообещающая вначале работа советско-американской группы в Бостоне. Во всяком случае, ни при каких условиях нам никто не предложил 30 миллиардов долларов. У членов группы — Аллисона, Явлинского и других были разные объяснения неудачи. Но факт оставался фактом.
В это время я стал «шерпой» — так называют местных проводников-носильщиков, помогающих иностранцам взбираться на Гималайские вершины. По одному такому помощнику полагается и каждому главе государства, входящего в «семерку», а затем — в «восьмерку». У нас, хотя мы в то время еще не были членами этого клуба, тоже появился «шерпа». В мои обязанности входили предварительные встречи с коллегами с целью подготовки нашего участия в саммите «семерки» в Лондоне. На 17 июля 1991 года была назначена встреча глав государств «семерки» с Горбачевым.
Я прибыл в Лондон раньше. Нужно было обговорить кое-какие детали с британским «шерпой», с которым условились встретиться после окончания заседания «семерки». Меня остановил полицейский в ожидании того, когда главы государств рассядутся по своим машинам. На пороге стояли Буш, Бейкер и другие. Площадь была пуста — журналисты, главным образом с телекамерами, сгрудились метрах в пятидесяти. Ближе их не подпускали. Вдруг президент Буш приветливо помахал рукой: «Примаков!» Я, естественно, подошел — пропустили. Рукопожатия, приветствия, вопросы — когда прибывает Горбачев? Бейкер, понизив голос, спросил, не привез ли я с собой тархуновой водки — он хорошо запомнил тот напиток, которым нас потчевал известный скульптор Зураб Церетели на своей квартире в Москве. Ответил в шутку, что, если это будет способствовать успеху завтрашних переговоров с Горбачевым, достану тархуновую водку и в Лондоне.
Телевизионщики и фоторепортеры, не слыша, о чем мы говорили, активно снимали нас с расстояния. Через считаные минуты разнеслось: американское руководство что-то живо обсуждало с советским «шерпой».
«О чем это вы беседовали?» — был первый вопрос, с которым ко мне обратился Горбачев на аэродроме, где я его встречал через пару часов.
