На следующий день состоялся долгожданный разговор руководителей семи государств с президентом СССР. С советской стороны в зале были Горбачев и я. Остальные, в том числе В. И. Щербаков, С. А. Ситарян, министр иностранных дел А. А. Бессмертных, помощник президента А. С. Черняев, советник В. В. Загладин, были в другой комнате. Связь с ними я мог осуществлять при помощи факса, но воспользовался им единственный раз, передав, что началось обсуждение — надо же было хоть как-то задействовать этот механизм, после того как мне долго объясняли, как я им должен пользоваться.
Я вел подробную запись выступлений. Почти в каждом из них звучал энтузиазм по поводу «исторической первой встречи “семерки” с главой Советского государства», но мне не удалось выудить какой-либо конкретики по проблеме экономической помощи СССР. Стало очевидным, что Запад не собирался масштабно поддержать СССР. Может быть, уже имелась развединформация о ГКЧП — встреча в Лондоне была накануне путча. Но скорее всего, сказалась неготовность и нежелание Запада помочь подняться Советскому Союзу, войти на равных в мировое сообщество.
1990-й и первая половина 1991 года знаменовали собой резкое обострение внутрисоюзных отношений. Именно в это время усилились процессы, которые привели в конце концов к развалу Советского Союза.
Точку поставил так называемый ГКЧП. Горбачев, кто бы что ни говорил впоследствии, однозначно признал решающую роль Ельцина в ликвидации путча. В Форосе, куда я вместе с другими прилетал за Горбачевым (об этом — дальше), он при мне и Бакатине резко бросил А. И. Лукьянову: «Если ты не смог сразу собрать Верховный Совет СССР, чтобы разделаться с путчистами, почему не встал рядом с Ельциным?» Но выбор был сделан Ельциным. Об этом свидетельствовала и унизительная сцена на заседании Верховного Совета РСФСР, куда вызвали президента Горбачева после его возвращения из Фороса.
19 августа 1991 года, когда произошел путч, я находился с внуком Женей в санатории «Южный», километрах в 8—10 от дачи в Форосе, на которой отдыхал Горбачев с семьей. Со мной в этом санатории отдыхали Р. Н. Нишанов, П. К. Лучинский, бывший в то время секретарем ЦК, министр внутренних дел Б. К. Пуго с женой Валентиной и другие. Здесь же жили помощники президента А. С. Черняев и Г. Х. Шахназаров, которые ежедневно ездили к Горбачеву.
В воздухе пахло грозой. 17-го вечером мы с Шахназаровым прогуливались по территории санатория и говорили о том, что предстоящее через несколько дней в Огареве (под Москвой) подписание уже готового Союзного договора может быть сорвано просто потому, что его активных сторонников арестуют.
Прошло уже две недели, как я находился вблизи Фороса, но Горбачев ни разу мне не позвонил. Год назад при том же расположении — в Форосе он, в санатории я — все было по-другому. Что случилось? Толя Черняев, чувствуя какую-то неловкость, тем более что Горбачев по несколько раз в день говорил по телефону с Нишановым, Лучинским, Пуго, уверял меня, что «шеф собирается пригласить перед отъездом». Скажу честно, мне такая «пауза» в отношениях — я не нахожу ей объяснения по сей день — не мешала прекрасно отдыхать. 16-го чета Пуго, с которыми я был в очень хороших отношениях, мой старый приятель Лучинский и я были приглашены председателем Крымского облисполкома Багровым в горы (Нишанов, больше других связанный с подготовкой Союзного договора, улетел в Москву раньше). В горах мы все отравились, думаю, что съели арбуз с нитратной начинкой. Когда 18-го Пуго, к которому я питал и питаю самые добрые чувства, с женой, еще далеко не оправившись, вылетали в Москву, сказал ему: «Борис, куда торопишься, побудь еще несколько дней». Улыбнувшись, он ответил: «Не могу, нужно быть в Москве». Будучи втянутым в ГКЧП, Пуго оказался честнее других: после провала путча, в тот момент, когда его пришли арестовывать, он и жена покончили жизнь самоубийством.
Но это уже было после провала ГКЧП 21 августа, а 18-го, во второй половине дня, у меня и других отдыхавших в санатории «ответственных работников» перестали работать телефоны спецсвязи и городской. В 7 утра 19 августа меня разбудил встревоженный Лучинский: «Быстро включай телевизор!» Передавали обращение ГКЧП. Тут же запросил срочно билеты на самолет и вылетел в Москву.
На следующий день в 8 утра поехал в Кремль. Пропустили, как всегда, без задержки. Через полчаса зашел к Г. Янаеву, кабинет которого находился метрах в тридцати от моего. Спросил:
— Ты что, в своем уме?
Янаев был растерян.
— Если бы отказался, как тогда, в апреле (?!), — ответил он, — то… — и выразительно постучал указательным пальцем по лбу. — Что делать сейчас?
— Пойди и выступи по телевидению, отмежевавшись от ГКЧП.
— Евгений, поверь, все уладится. Михаил Сергеевич вернется, и мы будем работать вместе.
— Что-то не верится. Нужно немедленно убрать танки с улиц Москвы, — сказал я.
