— Вы, верные мои гепеты, и вы, мудрые старцы, украшение керуссии! Вы слышали голос богов из уст жрицы Аполлона, славной Орфеи. Нет времени на размышления. Прав был слепой старец Ксантипп. Керы бродят по городу, сея болезни и смерть. Пусть Афина дарует нам ясность мысли, и мы решим, как справиться с напастью.
Да, все же достойный царь сын Пандиона! Умеет сохранять величие и спокойствие даже перед лицом кошмара, который я обрушил на него. Но да будут боги ко мне благосклонны! Я дождусь того времени, когда он утратит самообладание.
Тем временем Эгей и лучшие люди Афин закончили жертвоприношения и направились на площадь перед дворцом для совета. Воины поспешно прогнали оттуда домочадцев Эгея, гепеты и керусы расселись на скамьях и креслах, которые были вынесены слугами из дворца. Эгей поднял руку со скипетром, призывая всех к молчанию.
— Вы знаете, — начал он ровным, сильным голосом, — что нет на земле врага, который поверг бы меня в смятение. Не устрашился бы я и воинства Миноса, которое он привел под стены моего города на более чем пятистах кораблях. Но кто ответит мне, что делать, коли сам владыка Эреба идет против нас?
Повисло гнетущее молчание. Я видел, как хмурятся и отводят глаза седобородые афинские старцы и доблестные воители. Даже Эак не спешил взять скипетр. А мне казалось, что у него на любой случай жизни есть исполненные кроткой мудрости, округлые, правильные слова, которые он произносит тихим, мерным голосом. Наконец поднялся Кефал.
— Коварство Миноса не знает границ! — произнес он, и злая гримаса перекосила его лицо. — Он не побоялся потревожить Аида своими мольбами. И, насколько ведомо мне от отца своего, Гермеса, владыка Эреба отличается непреклонным нравом. Коли решился он ввязаться в дела живых, то трудно упросить его изменить свою волю. Но есть та, чью просьбу суровый Аид выполнит. Я говорю о супруге богатейшего из богов, Персефоне, дочери Деметры. Она, как говорят, мягкосердечна, и не раз суровый нрав Аида был смягчен ее просьбами. Вознесем молитвы Персефоне, пусть уговорит она своего мужа!
— Хотел бы я знать, Кефал, как собираешься ты умилостивить царицу Эреба?! — желчно воскликнул один из керусов, старый и сгорбленный. — Разве не ведомо тебе, что боги Аида мало склонны слышать просьбы смертных? Уж не отправишься ли ты сам в царство мертвых, чтобы пленить Персефону своими речами?
— О, многомудрый Эвпейт, — насмешливо произнес Кефал. — Разве не просим мы иных богов, принося им жертвы?!
— Боги Аида требуют человеческих жертв, — глухо произнес Эак. — Должно быть, и Минос, которого я почитал справедливым и праведным царем, обезумел настолько, что отступил от собственных устоев и принес в жертву человека…
— Не проще ли уступить требованиям Миноса?! — дерзко глянув на дядю, воскликнул Клейт Паллантид. — Пасть в ноги ему, попросить о прощении твоего преступления?!
Эгей ожег племянника взглядом:
— Согласиться на любую его волю?!
Но тот не оробел:
— Раз он позвал на помощь Аида, то, полагаю, ему и дано умолить Аида сменить гнев на милость. Кроме того, всем ведомо: Минос справедлив и рассудителен, хоть и суров. Может, наша покорность смягчит его сердце?
— А что он может захотеть? — недобро хмыкнул Акрисий Кефалид.
— Выдать ему преступника, навлекшего на город беды! — дерзко блеснув глазами на юношу, отозвался Клейт. — И это будет справедливо! Царь-гостеубийца — проклятие всему городу!
— Разве ты не видел? Боги не хотят смерти басилевса Эгея, — возразили в один голос Теламон и Акрисий. — Минос же прикажет казнить его!
— Ты так уверен, что Эгей велел убить Андрогея, будто он приказал это сделать тебе! — язвительно выплюнул Пелей.
— Я понимаю, Клейт, отчего ты желаешь обвинить во всем Эгея, — вставил Теламон. — Но! Критский скорпион никогда не получит афинского басилевса на расправу! Надо принести жертву, какую желает владыка Эреба, и молить богов Эреба о милости!
— Так поступали наши предки, — поддержал юношу царь Олеар.
— Зевс не жалует тех, кто приносит человеческие жертвы! И покровительница города, Совоокая Афина, против того, чтобы в жертву богам приносились люди! — Эак, впервые утратив спокойствие, вскочил с места. Ноздри его тонкого, точеного носа раздувались, борода на груди ходила ходуном.
— Может быть, у тебя есть другое решение, мудрейший из сыновей Зевса? — запальчиво спросил Кефал, но спохватился и закончил почти примирительно: — Не поможет ли нам смерть Миноса? Вопроси о том своего отца! Если да, то я готов сам отправиться в его лагерь и до восхода солнца либо погибну, либо принесу вам голову проклятого критянина.
— Остынь, — осадил его Эак. — Ты ведь старше меня, Кефал, но горяч, словно юноша. Поверь, в твои годы — это не достоинство.
Он помолчал и вдруг добавил — все так же тихо и весомо:
— Хотя бы потому, что правота в данном случае не на нашей стороне.
— Ты признаешь это! — злорадно подхватил Бутей. — Вы первые пролили кровь его сына!
Эак бросил на Паллантида кроткий, укоризненный взор.
