— Керы парят над городом, — хрипло стонал какой-то старик, подняв к небу заплывшие бельмами глаза. — Они сеют черную немочь!
— Старец Ксантипп видит умерших!!! — надрывались рядом несколько человек.
— Вот он, гнев богов! Земля дрожит, а море спокойно!
— Керы настигли нас! Горе нам, горе!
— Керы несут гибель!!!
— Зевс карает тебя за то, что ты велел убить сына Миноса! — надрывался перед обезумевшей толпой какой-то муж, злобно поблескивая глазами из-под шапки спутанных, огненно-рыжих волос. — Ты навлек на нас неизмеримые беды!
— Ты, которого боги прокляли, не дав сыновей! — вторили ему.
— Пусть он ответит за наши беды! Минос опустошил земли Аттики!!!
— Теперь Ниса пала, и он приведет бесчисленные войска под град Тритогенеи!
— Убить его! — вопил рыжий.
— Выдать Миносу на расправу!
— Убить преступника! — крики становились все яростнее.
Они могли бы разорвать Эгея на месте, но царь, уже справившийся с первой растерянностью, собранный, властный, бесстрашно направился навстречу орущей толпе, прямо к главному крикуну. Он шел, совершенно безоружный, но божественно спокойный, уверенный. И толпа невольно стихла. Я отчетливо услышал ровный, твердый голос Эгея:
— Ты ли это, Калимах? — вопросил он, подойдя к рыжему. — Откуда ты знаешь, что я велел убить Андрогея?
Я замер, ожидая, не поклянется ли в своей невиновности Эгей. Но он не сделал этого. Зато с яростными упреками напустился на афинян:
— Подлые сердцем, готовые лизать мои пятки, когда боги благосклонны ко мне! Что же вы, словно робкие девушки, обращаетесь в бегство, едва нагрянет опасность?! О, мужи с сердцем оленя и разумом женским!!! Вы, что смотрели мне в рот, ожидая слова царя, сейчас набросились на меня, подобно трусливым шакалам! Не вы ли все говорили мне, что готовы сразиться с войсками Миноса? И вот сейчас вы бежите прочь?!
— Это гнев богов!!! Не страшны мне люди, будь хоть все войско Миноса сплошь из героев! — крикнул кто-то из толпы. — Но как противостоять гневу богов? Моя семья уже поплатилась за твое преступление! Ты жив, а мои жена и дочь умерли, заваленные рухнувшим домом!
— Все мы сгинем, расплачиваясь за грех басилевса!
— Не ты ли подал голос, Бусирис? — резко произнес Эгей, поворачиваясь на выкрик. — Что же, убей меня и посмотри, может, это остановит ярость богов? Ну же?! Дайте ему дорогу!
Толпа расступилась. Бусирис, по виду кузнец, мощный, сутуловатый, с красным, в черных точках въевшейся копоти лицом, злобно глядя на царя налитыми кровью глазами, двинулся вперед. Я ни на миг не усомнился, что этот человек способен убить.
Мое сердце сжалось. Мне нужно, чтобы царь Афин был жив. Я желал видеть его страдания!
Земля дрогнула с такой силой, что стена дворца Эгея треснула, и с крыши градом посыпалась черепица. Испуганная толпа закричала. Кто-то вцепился в Бусириса:
— Боги не желают смерти Эгея! Остановись!!!
Эгей ждал, твердый, спокойный. Словно и не произошло ничего, и он по-прежнему могучий царь сильной державы, дерзающей бросать вызов господству самого Крита. Внешне почти ничего не выдавало движения его души, только зрачки желтых, действительно козлиных — под стать имени — глаз пульсировали. И жилка на виске билась часто-часто, да на щеках играл неровный, багровый румянец.
— Коль боги хранят тебя, — мрачно процедил сквозь зубы Бусирис, перекатывая желваки, — то не мне нарушать их волю.
И, смерив басилевса исполненным бессильной ярости взглядом, он развернулся и отступил в толпу. Эгей победно усмехнулся:
— Так вот мое слово. Вознесем моления богам, будем просить их оставить свой гнев. Итак, пусть приготовят все для жертвоприношения.
Толпа народа хлынула с царского двора в святилище. Вскоре туда принесли ячмень, амфоры с вином, пригнали тельцов. Богобоязненный Эак, в белоснежной тунике и плаще, прошел к алтарю, степенно стал подле афинского царя и принял в руки жертвенный топор. Следом за отцом заняли свои места могучие, словно молодые тельцы, Теламон и Пелей, сыновья Эндеиды. По правую руку от Эгея стояли красавчик Кефал, сын Гермеса, и его сын Акрисий. Оба они, стройные и легкие, в пестрых охотничьих одеяниях, выглядели ровесниками. Палланта, брата Эгея, я не увидел, но двое его сыновей, Клит и Бутей, все же присутствовали при жертвоприношении. Впрочем, держались они обособленно, в окружении своих гепетов, и с афинянами почти не заговаривали. Понятно, вражда ко мне объединила недавних соперников, но не примирила. Еще четырех человек в добротных плащах и золотых венцах на волосах, стоявших подле Эгея, я не сразу вспомнил, но по тому, как они держались, понял, что это басилевсы. И далее уже догадался, что это правители Теноса, Андроса, Олеароса и Дидим.
